You can not escape from nightmares.

— Страшный был сон? — С чего ты взял? — Если человек во сне сжимает кулаки так, что ногти впиваются в кожу, ему снятся отнюдь не пони. *Остаться в живых (Lost)

***

Смеркалось. По дорогам быстро текли реки, неся на себе опавшие листья и выброшенный мусор, словно это были маленькие бумажные кораблики, которые пустили в далекое в мореплаванье, дав им глупые названия, чтобы просто оно было, и исчезая в водоскатах, пропадали навсегда. Маленькие дети в резиновых сапогах прыгали по лужам, весело смеясь, представляя себе, что они моряки сошедшие на берег бухты, чтобы пройтись по улочкам рыбного селения. Взрослые спешили после трудового дня поскорее вернутся домой, где их ждал насиженный пыльный диван или кресло, старенький телевизор на котором обязательно крутили семейные ток-шоу, и холодный ужин в дребезжавшем холодильники. А может у этого взрослого, работающим обыкновенным бухгалтером в маленькой фирме, где собственно платили не так уж и много, что расплатиться с огромными долгами и прогревшими счётами, всегда не хватало и цента. Приходиться несчастной жертве искать несколько работ, чтобы после одного рабочего дня идти на ночную смену в другое место, забыв, что дома ждет полупустая квартирка. Ничего не обычного, этим миром правят деньги. Они у тебя есть, или у тебя их нет. Всё пускается в один круговорот бесконечного зарабатывания бумажек, чтобы как-то облегчить все не простую жизнь.

***

Телефонный звонок. Старенький домашний телефонный аппарат трезвонил на всю комнату, как колокола в церковной башне. Девушка вышла из ванной комнаты, пересекая несколькими быстрыми шашками, оставляя на ковре мокрые следы от ступней, заходя в прохожую часть, где собственно весел телефон. Алекс держала одной рукой белое банное полотенце, чтобы оно не спала с оголенного тела, а другой ловко сняла трубку, мысленно догадываясь, кем мог оказаться звонящий собеседник. — Слушаю. —  Алекс, ты уже дома? — Да. В чем дело? —  Мы немного засиделись у тёти Сары, поэтому она любезно предложила у неё переночевать. Можешь нас не дожидаться. Ужин в холодильнике. — Хорошо. Вернётесь утром? — Скорее всего. Так что отдыхай, спокойной ночи. — Спокойной. Зеленоглазая вздохнула, повесив обратно трубку, прикусив нижнею губу. Снова кожа на них потрескалась, и не приятно пульсировала, когда она зубами цеплялась за мертвый участок эпидермиса, чтобы отодрать и пустить струйку крови. Это приносило ей легкое удовольствие от небольшой боли, но девушка знала, что с каждым разом, когда она совершала такое действие со своими губами, они становились сухими, как у морщинистой старухи. Надо прекратить кусать и отдирать кожу, а то ничего после губ и не останется, разве только нижняя часть челюсти будет выпирать. Нет, конечно такое не случится, но Алекс, лишь на мгновение представила себе нелепую картину, если она вдруг, откусит себе свои губы, а место них будут красоваться зубы и кровотящие десна. О да, в Хэллоуинскую ночь, она бы точно стала самым уродливым монстром, пугающих маленьких детишек, и изредка впечатлительных взрослых. Ван-Хирш усмехнулась такой мысли, соглашаясь с тем, что это неплохая по сути идея, сделать место губ — челюсть с кровью. Найти бы подходящий материал, и добавить немного воображения, то выйдет девушка-зомби с откусанными губами. Постояв несколько минут в своих раздумиях, девушка почувствовала, как пальцы ног стали замерзать после горячей ванны, а с коротких мокрых волос стекали капли воды, падая на плечи и медленно плыли по спине, оставляя прозрачную дорожку. Алекс, как завороженная, уставила свой взгляд на фотографию в округлой деревянной раме, весящей на противоположной стороне гостинной комнаты. На ней была изображена маленькая девочка в смешной панамке, сидящей в песочнице, не обращая внимания на камеру снимающею её, и то как она лепит куличики. Ван-Хирш узнала в этой девочке себя. Это точно была она, маленькая в голубой панамке и постоянно играющая одна в огромной песочнице. Но была ли она тогда одна?

***

Well I wonder Do you hear me when you sleep? I hoarsely cry Why… *The Smiths — Well I Wonder Мне интересно, Слышишь ли ты меня, когда спишь? Я хрипло плáчу: За что?..

Этот день выдался теплый, не смотря на то, что весна было очень обманчивой с погодой. На детской площадке играли дети. Крики, писки, скрип ржавых качелей и плачь. Солнце слепило своими яркими лучами, отчего всем приходилось прищуриваться. Это был день — 1 апреля 2005 года. На игровой площади собиралась небольшая группа ребят, которые встали вкруг, чтобы посчитать, кто будет охотником. Алекс помнила, что ей не разрешали входить в эту группу детей, они сами не желали с ней дружить. Обзывали, прогоняли, или как-то задевали, и смеялись над ней. Она не знала, почему девочки хихикали над ней тыча пальцем, а мальчишки пугали и могли бросить камень, чтобы прогнать прочь, подальше от них. Её всегда окружало какая-то аура одиночество, но ей не было одиноко. Зеленоглазая девчонка просто не чувствовала потребности находиться рядом с обществом так таковым, ей было всё равно отчасти. Пусть она делала попытки как-то контактировать с другими детьми, но она почему-то понимала, что они не заходят с ней даже заговорить. В чем заключалась такое загадочное отвращение к её персоне? Этого она не могла знать. Пока маленькие милые девочки хвастались своими новыми платьями перед подругами, рассказывая, какая у них мама мастерица, они устраивались под деревом в тени, собираясь играть в дочки-матери (почему-то у девочек это считалась самой интересной игрой, изображать семейную жизнь), раскладывая на траве куклы Барби. Алекс не любила кукол, они казались ей страшными (веной всему старый фильм про Чаки, который она посмотрела вечером перед сном). У маленькой Ван-Хирш была любимая радиоуправляемая машина (подаренная отцом), но к большому сожалению, её сломали мальчишки позавидовавшей такой игрушке. Она не плакала, как обычно бывает, когда малыша обидели, она лишь непонимающе уставилась на группу засранцев из четырех ребят. Сжав кулак, она подбежала к одному из них, и врезала пряма в щеку, от чего тот свалился на свою пятую точку, громко завизжав, как испуганная свинья. Это услышала его мамаша, сидящая неподалеку от места, где стояли дети. Она прибежала на плачь своего мелкого отродья, разогнав, как фурия, остальных мальчишек. — Она меня ударила-а-а-а… — хныкал блондинистый, заливаясь слезами, тычка указательным пальцем на Алекс. Она помнила, каким злым взглядом одарила её тогда эта тощая женщина. Серые глаза словно залились кровью, а из ноздрей вот-вот мог пойти пар. Алекс помнила, как эта женщина накричала на неё, обвиняя в том, что она негодная девчонка, хулиганка, ей не место находиться среди нормальных детей, а в приюте для сирот. Но что она сделал не так? Девочка молча лишь выслушивала крики. — Тебе не стыдно?! — выплюнула со злобой женщина, поднимая с земли своего сына, и как любая другая мать, она с беспокойством рассматривала нанесенный ущерб её ребёнку. Алекс ничего тогда не ответила. За что ей должно быть стыдно? Стыдно за то, что она его ударила, а никого-то другого? Или стыдно за то, что её любимую игрушку сломали? Стыдно за то, что отец принес ей ту машинку на день рождение, а она позволила мальчишкам взять, и от зависти раздолбать? За что же должно быть стыдно? Она не понимала, и лишь уставилась зелеными глазами на женщину и её сына, который не мог никак успокоить свой плачь. «Будь сильной…» — сказала тогда огромная черепаха, — «Я знаю, что ты не совершала ошибку. Но тебе надо набраться терпения. Грядет восточный ветер…» После такого инцидента, Алекс извлекла урок, что лучше не вытаскивать свои вещи на улицу. Место этого, она брала маленькую пластмассовую лапотку и ведерко, как и многих других детей, такие безделушки найдутся у каждого, и конечно, никто не станет их отбирать или ломать. Пусть её вещи останутся в безопасности дома, в коробке от телевизора, где их точно никто не посмеет достать. В этот день, 1 апреля, зеленоглазая сидела в огромной песочнице совсем одна. *Ten little nigger boys went out to dine; One choked his little self, and then there were nine. (Десять негритят отправились обедать, Один поперхнулся, их осталось девять.) Недалеко от самой песочницы в кругу сидели девять детей, в центре которого стоял черноволосый мальчишка (он был ведущим, и десятым), который считал считалочку тыча пальцем каждого сидящего. И когда последнее слово было сказано, а рука указывала на человека, то он выходил из круга, и ждал в сторонке. *Nine little nigger boys sat up very late; One overslept himself, and then there were eight. (Девять негритят, поев, клевали носом, Один не смог проснуться, их осталось восемь) Алекс молча наблюдала за считалочкой, копаясь лопатой в тёплом песке, чтобы вырыть ямку, где можно достать какие-то цветные камушки или маленькие ракушки (тогда Ван-Хирш считала, что этот песок привозили специально из моря). *Kight little nigger boys travelling in Devon; One said he´d stay there, and then there were seven. (Восемь негритят в Девон ушли потом, Один не возвратился, остались всемером.) Кто-то из детей громко рассмеялся, вставая из круга. Остальные продолжали дальше ждать своей очереди. И так длилось, пока ведущий не остался наедине с девочкой. Он медленно считать, указывая то на себя, то на неё. *One little nigger boy left all alone; He went out and hanged himself and then there were None. (Последний негритенок поглядел устало, Он пошел повесился, и никого не стало) Послышался девичьей визг, а потом расстроенный вздох парнишки. Алекс приподняла голову, чтобы увидеть, кто же из оставшейся станет охотником. Девочка с двумя светлыми косами бежала в сторону дерева, где стояли остальные дети, а черноволосый мальчишка закрыл глаза, и стал говорить:«Я считаю до пяти…» Ван-Хирш не стала дальше наблюдать за ними. Сидеть в огромной песочнице одной, под тёплыми лучами солнца, стало самым привычным делом для семилетней девочки. Голубая панамка скрывала короткие каштановые волосы (мама не любила заплетать свою дочку, и Алекс носила каре, что впрочем никак не мешало ей), и на фоне остальных девчат, она была единственная, кто носил головной убор. Ни чем не примечательный ребенок, ни чем не выделяющейся, тихоня. Бабушка всегда удивлялась спокойной натуре своей внучки, которая не слишком уж болтлива. Обычно, дети любят заводить знакомства, проказничать, веселиться со своими друзьями и баловаться дома, но её внучка была как не от мира всего. Нелюдима, молчунья, и всегда находилась подальше от ребят, будто бы они мешали ей быть в какой-то уединенном куполе. — Алекс, милая, почему ты не играешь с остальными ребятами? Они вон, в салки играют, могла бы присоединится. — удивленно спросила её бабушка, которая некоторое время сидела на скамейке со своими знакомыми, и увидев, что внучка играет одна, решила подойти. Но зеленоглазая лишь пожала плечами, продолжая возиться в песке, набирая песчинки собранные из моря в свое ведерко, чтобы потом сделать следующий куличик, намного удачнее, чем были до этого. — Я им не друг, — тихо, почти полу-шепотом проговорила маленькая Ван-Хирш, пряча глаза за своей панамкой, — Я жду когда моя подруга приедет с отпуска, тогда… Тогда мне не будет так одиноко. Натали Бессис чуть обеспокоена оглянула свою внучку, чувствуя на душе легкую тревогу за неё. Стоит ли сказать правду или промолчать? Стоит ли рассказать о том, что Хельга пропала зимой, ближе к Рождеству, и до сих пор является не найденным ребенком… Родители пропавшей без вести светловолосой дочурки съехали, выставив свой дом на продажу. Тогда маленькой Алекс сказали просто, что они навсего уехали в отпуск, а Хельгу раньше отправили к родственникам. Девочка поверила, и с надеждой ждет возращение лучший подруги (которая никогда уже не вернется, и не улыбнется своей широкой улыбкой). Женщина, которой всего-то исполнилось 35 лет, стала бабушкой слишком рано, провела рукой по своей густой волнистой шевелюре, чтобы убрать волосы, норовившие всё время закрыть её изумительные глаза цветом молодой травы. На уголках были видны небольшие морщины, но её это ничуть не старило. — Милая, давай я тебя сфотографирую? — решила сменить разговор в другое русло бабушка, доставая из своей кожаной сумки новокупленный фотоаппарат. Алекс лишь кивнула головой, продолжая лепить куличики, слушая, как мудрая черепаха говорит ей, что она должна набраться терпения. А позади, прятались дети на игровой площадке… А позади, стояла фигура, дальше всех остальных, как на Пустоше… А позади, Хельга протягивала окровавленную руку и держала воздушный шар… А позади… что же там позади? Дети, которые летают…

***

Well I wonder Do you see me when we pass? I half-die. Why… Please keep me in mind Мне интересно, Видишь ли ты меня, когда мы проходим мимо? Я полумертв… За что?.. Пожалуйста, помни обо мне…

Я отвела взгляд от этой старой фотографии, выныривая из своих воспоминаний. Словно я долго находилась на глубине холодного озера, и не высовывала голову, чтобы глотнуть ртом желанный кислород, позволяя воде топить мое тело в самую толщу, самое дно, окутываясь в пуховое одеяло. Но когда ты понимаешь, что легкие не выдерживают нагрузки, глаза открываются, смотря на мутную воду, конечности начинают шевелиться, мозг панически старается выбраться из плена холодного озера. Всё быстрее и быстрее плывешь на поверхность, чувствуя, как бешено колотиться сердце в грудной клетке. На поверхность… нужен воздух! Воздух! Желанный кислород для легких. И вот, когда ты выныриваешь, осознаешь, что всё это время, это было не ледяное зеро на краю северной тайги, а обычный бассейн, в котором ты оказался не самое подходящие время… Ты мог оказаться утопленником, если бы не цеплялся за жизнь так отчаянно. Я знала, что подруга детства, давно является погибшей, а её родители, не смоги жить в своем доме, где нет их милой дочурки. Прошлое убивает… Медленно, но убивает. И чтобы оставить всё позади, они продали дом, и съехали совсем в другую страну. Больше я ничего не могла знать, кроме, что на Пустоше стоит надгробие. Принадлежало оно Хельге, или кому-то другому. Мне было легче представлять, что это её надгробие. Так проще… наверное… Тик-так. Тик-так. Старинные стрелки пыльных часов, указывали на без десяти минут одиннадцатого. Время готовить деток ко сну. Но я уже давно не ребенок, поэтому мне можно отложить сон на другой раз. Сейчас мне стоит всё же надеть на себя более подходящие одежду, а не стоять в одном банном полотенце, успевшее набрать в себя достаточно влаги. Помявшись на месте, а потом развернувшись на противоположную сторону от гостинной, я незамедлительно прошла в свою комнату.

***

Всё же желание отложить сон на какое-то время было резко отменено. Алекс не хорошо себя чувствовала. Она подозревала, что могла все же простудиться, но слабость в теле и головная боль, не повод считать, что это простуда. Было решено, что нужно лечь в кровать, а не просиживаться за ноутбуком. Была еще идея оттянуть время за прочтением новой книжки, удачно выигранную в конкурсе, и отправленная через интернет посылкой, но Ван-Хирш, просто не смогла бороться с усталостью, и глаза её предательски закрывались. Через 15 минут, девушка уже мирно посапывала, спрятавшись от всего внешнего миро под тонким одеялом. За окном снова капал дождь, но не такой сильный, как днём. Звук дождя почему-то имел свойство, как приносить спокойствие и легкую меланхолию. В каком-то дворе завыла собака, будто бы она хотела позвать своего друга в эту дождливую погоду, но её хозяин давно спит, обнимая под боком свою любимую жену. Ветви деревьев чуть едва наклонялись под дуновением ветра, а грозовые тучи неспешно обходили небосклон города Дерри, смывая дождем запекшую кровь убитых людей.

I was drunk again, causing accidents Oh, you’re not a friend No, you’re nothing I think I should be a little more confident In myself In my skin Take me, take me home, home *Daughter — Home Я снова была пьяна, попадала в неприятности О, ты не друг, Нет, ты мне никто. Я думаю, мне стоит чувствовать себя увереннее В себе, Будучи собой. Забери меня, забери меня домой, домой

Стук сердце отдается эхом в пустом помещении. Дом настолько старый и развалившейся, что сомневаешься вступить ногой на пол, зная, что при тяжести твоего тела, доска обязательно заскрипит, словно бы старый ворчливый старик, который недоволен непрошенному гостью. На заплесневелых стенах видны расплывчатые узоры от протекающей дырявой крыши, черепицы которые почернели за прошедшие времена. Через небольшие скважины и щели, проходил слабый свет, при котором можно было разглядеть крупицы пыли, давно осевшие в заброшенном доме. Алекс неуверенно оглядывает помещение, стараясь аккуратно передвигать ногами, чтобы доски не издавали скрежет, и не потрескались. Здесь всё слишком древнее, давно покинутое место, забытое… Девушка понятие не имела, зачем она здесь. Что она забыла в этом развалившейся здании? Ответ есть, но правильный ли он? Ван-Хирш сомневалась. Заиграла мелодия из шкатулки. Тело невольно вздрогнуло, и пронеслась волна мурашек по спине. «На верху…» — проноситься мысль, — « Там на верху…» Алекс видит лестницу ведущею на второй этаж этого старого жилища, но стоит ли подниматься? Что может поджидать её на верхнем этаже? Тайна, опасность, скорая смерть… — Не бойся… — шепчет сама себе девушка, сжимая руки в кулаки. «Прошу тебя, Матурин, убереги меня от неправильного…» Ближе, всё ближе. К чему ты приближаешься? Зачем ты идешь туда? В голове звучит мелодия, а тело невольно идет к источнику. На сколько нужно быть самоотверженным, чтобы идти прямо ловушку подстроенным подлым охотником? Шаг. Еще шаг. Алекс смотрит в пол, наблюдая, как багровая дорожка из крови ведет её в запертую белую дверь. Мелодия из шкатулки отчетливо дребезжит по ту сторону комнаты. I FEEL YOUR FEAR Она протягивает руку к запертой двери, прикасаясь подушечками пальцев до вырезанной надписи, обведя кровавый полукруг, будто бы так она сможет открыть её без ключа. Ключа нет, но есть возможность войти, и не вернуться. I know what you’re afraid of. Что ты знаешь о моем страхе? Страх смывающейся по утру в канализационные сточные трубы. Запищала крыса, а музыкальная шкатулка стихла. Дверь отперлась, и взору изумрудных глаз предоставилась кровавя бойня, картина написанная кровью чудного художника, кричащего о признании всемирной любви к его работам. Be a guest… stay forever in my house. В дальнем углу сидел странный человек, держа в руках шкатулку. Он был одет в чёрное распахнутое пальто, в того же цвета майка и чёрные брюки. Алекс заметила, что он был босиком, и во рту он держал сигарету. Лицо незнакомец прятал, но пятна крови отчетливо виднелись на лбу и впалых щеках. Переведя взгляд, девушка видит три трупа. Это были, чёрт подери, трупы пропавших детей. Два тела принадлежали мальчикам, и одной обезглавленной девочке подростку. Ван-Хирш отступает назад, хмурясь, закрывая ладонью рот от испуга. В животе скрутился тугой узел, и к горлу подступил ком. Хотелось проблевать содержимое своего желудка, хотелось забыть увиденное. Эти дети… эти дети, были словно туши весящие на прилавке мясника убитые на скотобойне. Заиграла снова музыкальная шкатулка, но не так спокойно и мирно… Звуки исходящие из шкатулки напоминали скорее скрип ногтей о школьную доску, или сильные помехи от старого телевизора, не приятные и раздражающие. — Будь гостем, — заговорил незнакомец низким шипящим голосом, подняв взгляд на Алек, — Мы тебя все заждались! Девушка удивленно уставилась на парня, который смотрел на неё своими жёлтыми кошачьими глазами, хищно улыбаясь. Глаза которые светятся оранжевыми огоньками в абсолютной космической пустоте. Город пустых огоньков, заблудших съеденных душ. «Где-то я видела такую улыбку… Видела…» — Ван-Хирш снова отступает на один шаг назад, стараясь вспомнить что-то забытое. — Ну же, не стой на пороге, это не вежливо! — усмехнулся парень, вертя в окровавленных руках поломанную шкатулку, словно это был кубик-рубик. Через несколько секунд, шкатулка перевоплощается в голову, и на лице убитой осталась гримаса ужаса, навечно оставленной в этом образе. — Хельга… — изумленно шепчет Ван-Хирш, смотря, как широко раскрыты веки подруги от шока, а карий цвет глаз помутнел, оставив в них лишь тьму. Уйти из этого проклятого дома немедленно! — Ты уже собираешься уходить, даже не пройдя и порога комнаты? — чуть обиженно возмутился незнакомец, изобразив на свои лице обиду, приподняв брови от удивления. Трупы детей исчезли вместе с головой убитой подруги, словно они никогда тут не были. А кровь с лица и рук парня вовсе испарились. — Что ты такое? — это единственно, что могла спросить Алекс, кусая внутреннею сторону щек, чтобы не позволить себе впасть в истерику от увиденного ужаса. — Оу, прости за мою грубость! Меня звать Роберт Грей, а тебя… — парень встал с пола, отряхивая свое пальто от пыли, и как-то нервно осматривал своими раскосыми голубыми глазами по полу, — А тебя Алекс. « Оно не то, чем кажется…» — мысленно оценивает его девушка, пытаясь обдумать, как бы быстро уйти из этого дома, — «Я сейчас нахожусь во сне. И чтобы проснуться, нужно выбежать с этой проклятой заброшки.» — Я твой ночной кошмар, тебе так просто не покинуть меня! Раздался исторический смех. Ван-Хирш, как по команде от выстрела пистолета, направляется прочь вниз по лестнице. Быстрее! Давай же, быстрее убирайся прочь! На перегонки со страхом, на перегонки от монстра. Оно гонится следом, смеясь громко, заливисто, как душевно больной пациент в психлечебнице. Ну же, сумей скрыться от неминуемой смерти! Мудрая черепаха, не покидай испуганную душу! Беги! Передвигай ногами, как можно быстрее, ты ведь уже у цели! You can escape from your nightmares. Я смогу сбежать от кошмаров…