Пленник императора

70.

К двадцать девятому дню двенадцатого лунного месяца в императорском дворце всё уже было готово к празднованию Нового Года. Утром тридцатого дня повалил снег. Ваньянь Сюй зашел навестить свою матушку-императрицу и справиться о ее здоровье. Оба пребывали в отличном настроении. — Никчемный правитель империи Ци только и делал, что предавался пьянству и разврату, — вздохнул Ваньянь Сюй, — и в итоге оставил после себя разруху и запустение — как говорят, «сто дыр и тысячу язв». Хотя Мы снизили налоги, но требуется время, чтобы страна снова встала на ноги и достигла прежнего процветания. Сегодня Небеса ниспослали нам доброе знамение — благодатный снег, который обещает к осени обильный урожай. Если год будет благоприятным, Великая Ци полностью оправится от ран. Вдовствующая императрица согласно кивнула: — Истинная правда! — Затем она повернулась к благородной госпоже Инь и прочим наложницам: — Нынче канун Нового Года, мы отмечаем этот праздник впервые после переноса столицы. Боюсь, люди Цзинь Ляо станут тосковать по родным местам. Поэтому мы с моим сыном-императором решили пригласить во дворец министров с их семьями, чтобы встретить Новый Год в единстве. Государь и его верноподданные будут совместно предаваться развлечениям, и тогда никто в этот счастливый день не станет печалиться, вспоминая родные края. И вы, императорские наложницы, приготовьтесь и принарядитесь, чтобы сегодня вечером повеселиться от души. Благородная госпожа Инь и другие наложницы с радостью закивали и принялись наперебой расхваливать прекрасную идею. Стоит ли упоминать, что, когда приглашенные гости прибыли во дворец, их ослепила роскошь и великолепие праздничного убранства, которое невозможно описать никакими словами? Оставим же их наслаждаться праздником и вернемся к Су И.

***

Все эти дни прачки трудились не покладая рук, и к двадцать восьмому числу со стиркой одежды было покончено. Работы больше не осталось, и Су И на пару дней отправили помогать другим слугам, на которых свалилось множество предпраздничных хлопот. Во дворце всегда хватало рабочих рук, но перед Новым Годом воцарился всеобщий хаос и сумятица, и за эти дни Су И вымотался сильнее, чем когда-либо прежде. Вечером накануне праздника, вернувшись к себе в комнату, он почувствовал, как желудок болезненно сжался в комок. Подкатывала тошнота, аппетит совершенно пропал, так что с трудом удалось проглотить несколько кусочков. От снадобья, которое дал загадочный принц, давно не осталось ни капли, и временами, когда Су И мучили жестокие боли и прошибал холодный пот, приходилось стискивать зубы и молча терпеть. В тот день, тридцатого числа, он проснулся с петухами и увидел в окно, что небо заволокли низкие тучи и на землю обрушился густой снегопад. Куда ни кинешь взгляд, павильоны императорского дворца оделись в серебристые наряды, превратившись в сказочное зимнее царство. Это был добрый знак, все кругом радовались и сияли улыбками. И только Су И невесть отчего охватила глубокая печаль. Он молча окинул взглядом ослепительно белый пейзаж, собираясь встать с постели и одеться, но вдруг его скрутил очередной приступ боли, а к горлу подкатила тошнота. Не успел он сообразить, что происходит, как его вырвало кровью прямо на земляной пол. Лишь тогда боль и тошнота немного отпустила. Су И не придал этому особого значения. Он встал, принес еще земли и засыпал следы крови. С тех пор как он вымок под холодным дождем, подобное случалось уже не раз, и, хотя Его Высочество настоятельно советовал следить за питанием, кто бы позволил какому-то рабу выбирать себе разносолы? Су И ел что дают и терпел. После очередного приступа рвоты старался отлежаться в постели и поголодать, пока не станет легче. К счастью, состояние его со временем не ухудшалось, и болезнь больше ничем не давала о себе знать. Однако в этот предновогодний день Су И почувствовал, что на сей раз так просто не отделается. Желудок продолжало крутить, боль постепенно усиливалась. Тошнота становилась невыносимой, да и голова начала кружиться, в глазах темнело, всё тело охватила слабость. Су И едва держался на ногах. Как мастер боевых искусств, он всегда старался ступать твердо и уверенно, но сегодня эта задача оказалась ему не по силам. Он снова окинул взглядом необъятное снежное покрывало. Ослепительная белизна резала глаза, а сердце переполняли дурные предчувствия. Из глубокой задумчивости его вывел ехидный голос: — Что за дела? Ты, никак, надумал сегодня тоже Новый Год праздновать? Вон там все уже с ног сбились, а ты тут болтаешься без дела, нет чтобы помочь! Су И поднял голову и встретился взглядом со старшей прачкой по имени Ай-эр. Ее тоже отправили на время помогать прислуге в главном зале. Суматоха и беготня ей уже изрядно надоели, и тут на глаза неожиданно попался Су И. Как же было не приставить его к работе? Делать нечего, пришлось, превозмогая боль, тащиться за ней по бесконечным комнатам и переходам. В огромном парадном зале Дворца Наслаждений, где помещалось несколько сотен человек, шел праздничный пир. Там двигались бесчисленные силуэты, оттуда непрерывно доносились веселые голоса и звонкий смех. Служанки и евнухи, как муравьи, сновали туда-сюда, подавая к столу отборные сорта чая и всяческие деликатесы. К этому времени Су И так изнемог от мучительной боли, что пот катился с него градом, однако волей-неволей пришлось перетаскивать какие-то коробки и заменять сгоревшие свечи. Он намеренно держался в тени, стараясь не покидать укромных уголков, но Ваньянь Сюй не предполагал, что Су И может оказаться так близко, да и никто из участников пиршества не обратил на него внимания. Су И насилу дотянул до вечера. Ближе к закату заметно потеплело, ветер стих, снегопад мало-помалу прекратился. Начали подавать праздничный ужин, вереница слуг понесла в главный зал всевозможные вина и кушанья. Су И увидел, что его помощь больше не требуется и, не желая путаться под ногами, отыскал для себя тихое местечко. Оглядевшись по сторонам, он убедился, что рядом никого нет. Ноги отказывались держать, колени подогнулись, и Су И обессиленно опустился на пол. Целый день он крутился как белка в колесе, не удалось даже улучить минутку, чтобы выпить чашечку чая. Пустой желудок возмущенно урчал, а боль и тошнота всё усиливались. Наконец его снова два раза обильно вырвало кровью, только ни малейшего облегчения он не почувствовал. Да, теперь его состояние внушало серьезные опасения… Су И долго в молчании рассматривал пятна крови. Потом, горько вздыхая, сказал самому себе: «Неужели в эту новогоднюю ночь, когда все семьи собираются вместе, Су И суждено умереть?» При одной мысли о том, что он больше никогда не увидит благородное, мужественное лицо, никогда больше не почувствует, как нежная любовь усмиряет жгучую ненависть — при одной этой мысли сердце невольно сжалось от такой мучительной боли, словно в него вонзили и провернули острый нож. Су И издали вглядывался в ярко освещенный зал, но, как ни старался, не мог разглядеть даже тень того, кто не выходил у него из головы дни и ночи напролет. Сделав несколько шагов вперед, он подумал: «Если Небеса хоть немного сжалятся над Су И, они позволят мне одним глазком взглянуть на него! Всего один взгляд, с меня и довольно! Всего один взгляд, прежде чем уйти, и тогда мне не будет так горько покидать этот бренный мир». Су И представил, каково придется Ваньянь Сюю и маленькому наследнику Шу, когда они узнают о его смерти, и всё внутри сжалось в тревоге и тоске. Но тут он ничего поделать не мог, оставалось только утешать самого себя: «Какое чувство, какая сердечная привязанность устоят под напором времени? Пусть поначалу будет больно, но не пройдет и года, как они непременно утешатся». Су И изо всех сил вглядывался в толпу придворных, когда вдруг услышал чей-то взволнованный голос: — Эй, ты там! Иди-ка сюда, помоги! Он оглянулся и увидел, как четыре человека тащат в сторону главного зала огромное, размером с колесо повозки, блюдо с зажаренным целиком барашком. Лицо одного из них перекосилось от боли, и он бросился к Су И со словами: — Скорей, подмени меня! У меня живот прихватило, нужно срочно отлучиться. Су И медлил в нерешительности, но тот человек, оставив ношу на попечение своих трех товарищей, схватил его за руку, силой подтащил поближе, а сам умчался в уборную. Хочешь не хочешь, пришлось, превозмогая боль, сцепить зубы и тащить блюдо дальше. Су И опустил голову, пряча лицо, — больше всего он боялся, что кто-нибудь может его узнать. К горлу упорно подкатывала тошнота, которую он сдерживал лишь усилием воли.

71.

В Цзинь Ляо жареный барашек был традиционным новогодним блюдом, которое неизменно подавали к праздничному столу как символ того, что предстоящий год пройдет в мире и радости, страна будет процветать, а народ — наслаждаться благоденствием. Поэтому для подданных Золотой империи это кушанье имело столь же важное значение, как и поклонение духам предков, принесение жертвы богам и молитвы, обращенные к Небесам. Даже самые бедные семьи, которые не могли себе позволить целого барана, старались приготовить бараньи ребрышки, рубец или, на худой конец, бараньи кости. Те люди, которые несли барашка к императорскому столу, обычно прислуживали на кухне, поэтому и не узнали Су И. В противном случае даже смертельная болезнь — не говоря уже о такой мелочи, как расстройство желудка — не заставила бы их доверить бесценную ношу осужденному преступнику. В парадном зале царило оживление, звенел радостный смех. Вдовствующая императрица, Ваньянь Сюй и наследник Шу сидели на почетных местах за огромным столом, в окружении нескольких десятков министров с женами и наложницами. Императорские наложницы тоже присутствовали на пиру, они весело щебетали и перебрасывались шутками. Столы ломились от яств, но к палочкам никто пока не притронулся: все ждали, когда наконец внесут жареного барашка, чтобы лишь затем приступить к трапезе. Ваньянь Шу подробно расписывал бабушке-императрице, какие фейерверки собирается запускать сразу после окончания пира. Вдовствующая императрица с улыбкой качала головой, напоминая внуку, что он еще слишком мал для таких забав. Избалованный мальчишка дулся и капризничал. Император добродушно рассмеялся: — Шу-эр, ну-ка прекрати поднимать шум. Вот-вот внесут жареного барашка — или ты у нас предпочитаешь традиционную кухню Великой Ци? Почему бы тебе не посидеть спокойно на своем месте? — Затем Ваньянь Сюй с улыбкой обратился к министрам: — Наследник упрям и непослушен, Мы уже и не знаем, как его воспитывать. У каждого из вас есть дети, скажите, как вы наставляете их на верный путь? В ответ министры хором затянули одну и ту же песню: — Ваше Величество шутить изволит! Разве не все маленькие дети такие озорники? Тем паче — наследник престола, он не по годам умен и сообразителен. В столь юных летах он уже держится и ведет себя как будущий государь, а когда вступит на престол, непременно продолжит дело отца и поведет нашу Золотую империю к счастью и процветанию. Император милостиво кивнул и улыбнулся, но ничего не сказал. Бросив взгляд в сторону двери, он увидел, что слуги уже вносят в зал долгожданного барашка. На миг Ваньянь Сюю показалось, что он заметил Су И. Император удивился и в душе возразил сам себе: «С чего бы Су Су оказался здесь? Кто поручил бы ему такую работу?» Он присмотрелся повнимательней, но обзор закрывало и само блюдо с барашком, и прочие слуги. Ваньянь Сюй горько усмехнулся про себя: «Видно, у меня в глазах рябит. Только и думаю о нем, вот уже и сны средь бела дня начал видеть». Он подозвал Цзы Нун и шепотом отдал распоряжение: — Позже убедись, что не привлекаешь внимания, собери потихоньку каких-нибудь закусок и традиционных блюд Великой Ци и отнеси Су Су. В эту новогоднюю ночь ему наверняка тяжело на сердце. Империя его погибла, и на всем белом свете он теперь остался совсем один. Даже представить трудно, какие жестокие испытания выпали на его долю. Составь ему компанию, поговорите о чем-нибудь, постарайся хоть немного развлечь его и утешить. В этот самый радостный день в году ни в коем случае не позволяй ему думать о плохом. Цзы Нун с готовностью кивнула. Обернувшись, девушка увидела, что рядом стоит Цзы Янь и смотрит на нее в упор. Невозможно было разгадать, какие чувства скрывает ее пристальный взгляд. Цзы Нун удивилась и спросила: — Что это с тобой? Таким лицом только людей пугать. Цзы Янь нахмурилась и вздохнула: — Неужели государь никак не забудет того человека? Цзы Нун хмыкнула в ответ: — А ты что, плохо расслышала? К чему эти вопросы? Ты же пуще всех ненавидишь молодого господина, с чего бы тебя вдруг начала заботить его судьба? На это Цзы Янь ничего не сказала, лишь молча развернулась и отошла в сторону, тихо бормоча себе под нос: — Не может забыть, до сих пор не может его забыть… Даже в такой праздничный день, как сегодня, хозяин страдает и тоскует. Все его помыслы, все желания сердца — с тем человеком. Неужто… неужто и впрямь придется отступить от моих изначальных намерений? Как же так?.. Как же так вышло?.. Пока она мучилась вопросами, не находя ответов, в зале вдруг наступила полная тишина. Цзы Янь оглянулась и увидела, что слуги как раз внесли на огромном блюде жареного барашка, символ благоденствия и счастья. Дивный аромат разлился в воздухе, и тут уже всем стало не до разговоров. Цзы Нун и другие служанки довольно разулыбались, тотчас же поспешили к императору и вдовствующей императрице и встали у них за спиной, готовясь нарезать мясо и раскладывать по тарелкам. Придворные пожирали глазами барашка, которого слуги медленно и торжественно подносили к императорскому столу. Вдруг огромное блюдо накренилось, его южная сторона резко просела вниз. Трое слуг попытались выровнять крен, но барашек был слишком тяжелый, и они не успели спасти положение. На глазах у сотен потрясенных гостей роскошное блюдо рухнуло на пол. Конечно, гигантский поднос разбился вдребезги, но это еще не самое страшное. Хуже всего было то, что само праздничное угощение вывалилось прямо в пыль, и символ благоденствия и счастья оказался безнадежно осквернен. Все, кто стал этому свидетелем, побледнели и изменились в лице. Вдовствующая императрица, Ваньянь Сюй и сановники двора вскочили со своих мест, а трое злополучных слуг повалились на колени и принялись бить челом в пол, в ужасе повторяя: — Ваш раб заслуживает смерти! Ваш раб заслуживает смерти! И только один человек — тот самый, кто поддерживал блюдо с южной стороны, — молча согнулся в три погибели, прижимая одну ладонь ко рту, а вторую — к желудку. Все пригляделись и увидели, что это был не кто иной, как Су И. Теперь лица придворных перекосились от гнева и отвращения. Генерал Юй Цан резко поднялся на ноги и возмущенно вскричал: — Кто позволил этому презренному рабу нести барашка?! Неужто вы не знаете, что у него всегда припрятан камень за пазухой? Вот, смотрите, он ясно показал, что питает самые гнусные намерения. Задумал навлечь проклятие на нашу Золотую империю, чтобы привести ее к гибели! — Юй Цан повернулся к императору и добавил: — Государь, этот человек виновен в тягчайшем преступлении, и Вашему Величеству не дóлжно более проявлять к нему снисходительность. К последним словам единодушно присоединились все министры. Но тут раздался звонкий детский голосок: — Закройте рты! Отец-император еще не сказал ни слова. Сейчас не ваша очередь судить да рядить! Маленький наследник Ваньянь Шу поспешил спуститься с возвышения и направился прямо к Су И. Голова Су И кружилась, перед глазами всё плыло, холодный пот лил с него градом. Услышав легкий топоток наследника, он из последних сил поднялся на ноги, намереваясь покинуть зал. Наложница Инь пронзительно вскрикнула: — Наглый раб! Ну-ка быстро убери тут всё!.. Ваньянь Шу метнул в нее свирепый взгляд, и она испуганно затихла. Цзы Нун и другие служанки тоже устремились к Су И; он же едва держался на ногах от слабости, почти ничего не видел за мутной пеленой и не мог даже преодолеть несколько шагов до двери. Нечеловеческим усилием воли сдерживая подкатывающую к горлу кровь, он еле слышно прошептал: — Я… пойду принесу что-нибудь… чтобы… всё убрать… — и с этими словами сделал еще один мучительный шаг. Желудок его терзала такая адская боль, что, казалось, всё в животе перевернулось вверх дном, а внутренности перемешались в кашу. Су И чувствовал, что потоки крови вот-вот хлынут наружу. И Ваньянь Сюй, и наследник Шу, и Цзы Нун — все они были так глубоко к нему привязаны! Как он мог позволить себе упасть и умереть прямо на их глазах? Как он мог допустить, чтобы это жестокое зрелище омрачило всю их дальнейшую жизнь? Тем более — в такой день, в канун Нового Года! Смерть в разгар празднества стала бы поистине зловещим предзнаменованием. Су И стиснул зубы и сумел сделать еще несколько нетвердых шагов, мечтая лишь об одном — поскорее исчезнуть, чтобы эта невыносимая сцена так или иначе закончилась. Зал загудел, как улей — придворные сановники и императорские наложницы, потрясенные неслыханной дерзостью, шумно заспорили, перебивая друг друга. И тут спокойный повелительный голос перекрыл гул толпы: — Стой! Рты мгновенно закрылись, а изумленные глаза устремились на императора. Все, кто находились в зале, оцепенели, глядя, как Ваньянь Сюй медленно, шаг за шагом, спускается с возвышения, не сводя взволнованного и тревожного взгляда со своего Су И. Тот по-прежнему порывался уйти, но внезапно ноги подогнулись, и он рухнул на колени возле колонны. Император бросился вперед, чтобы поддержать его, и увидел, что в любимом лице — ни кровинки, а по лбу катятся крупные, как горошины, капли пота. Взгляд Су И потерял живость и блеск, и Ваньянь Сюй не понимал, с каким чувством смотрели на него дорогие глаза — была ли то любовь, горечь или печаль. Одна рука Су И бессильно повисла вдоль тела, другой он по-прежнему упрямо зажимал себе рот. Сердце императора дрогнуло, он весь похолодел от дурных предчувствий. — Су Су… — только и сумел выговорить он — язык и губы не слушались, словно чужие. Ваньянь Сюй медленно, с трудом поднял руку, усилием воли заставляя себя сохранять присутствие духа и не смотреть в умоляющие, отчаянные глаза. Он вцепился в рукав Су И, с удивлением обнаружив, что собственные пальцы дрожат и отказываются подчиняться. Возможно, он просто не осмеливался потянуть Су И за руку, опасаясь того, что случится дальше. Император и сам не понимал, что с ним творится, только ощущал, как зубы выбивают неровную дробь. Однако не время было поддаваться страхам и сомнениям. Ваньянь Сюй решительно вздохнул, собрал волю в кулак и одним резким движением отвел ослабевшую руку Су И от лица. В тот же миг перед глазами императора всё окрасилось алым. Силы наконец оставили Су И, и изо рта его хлынула кровь, пятная драгоценное «одеяние дракона».