Потомок Солнца

      Сквозь бесконечность вселенной, поток мыслей, переплетения чувств, стирая границы сна и яви, летела мелодия. Звук её стремительно нарастал и вызывал смешанные чувства величественного восторга и панического страха. Ровное дыхание тут же сбилось, участился пульс, стало невыносимо душно. Казалось, воздух в салоне «Скоростного» был нагрет до предела, и хлопковая рубаха, как подтаявшая карамель, теперь неприятно липла к телу. Сон неумолимо быстро удалялся, стирая в памяти картинки происшедшего в нём. Ещё совсем недавно такие яркие, они убегали, тускнели и гасли, оседая в недрах сознания. И как бы парень неистово не хватался за них, в последней надежде удержать их образ, ни малейшие детали, ни ключевые моменты не поддавались его беспомощным попыткам. Они, лишь, кривляясь дразнили его сознание, не оставляя шанса на сохранение их в памяти. Оставалось только невесомое чувство уныния и лёгкой ностальгии.       Полное пробуждение встречает Чонина двенадцатью часами по полудню, с болезнетворной тяжестью в голове, навязчивым чувством жажды и настойчивой телефонной трелью. Слепо шаря рукой по сидению рядом с собой, Чонин лениво поворачивает голову набок, приоткрывая один глаз — бесстыжее солнце тут же слепит его через незанавешенное окно, — и он с протяжным чувственным стоном натягивает бейсболку пониже, чтобы хоть немного спрятаться от этой адской лампочки. Толку от этого, конечно, мало: свет всё ещё режет глаза, до цветных мушек под веками, а ещё припекает так, что духота в вагоне кажется осязаемой. Ненавистная трель исчезает, а вот сухость во рту — нет. Он на силу открывает глаза и лезет в рюкзак за живительной влагой, но в этот момент понимает — воды нет, бутылка пуста. Чонин думает, что это коллапс. Затяжной. Это гипотетически, потому что, вообще-то, он молодой и вполне себе здоровый парень, неполных двадцати лет отроду, и видимых предпосылок к подобным выкрутасам организма у него по определению быть не может, как и самих выкрутасов в принципе. Но подушечки пальцев, почему-то, холодит и неприятно покалывает в грудной клетке.       Он прислушивается к ощущениям, силясь понять, как давно была остановка, которую он благополучно проспал, и сколько ему ещё добираться до Сеула, где он сможет купить воды на станции. Ощущения не двусмысленно дают понять, что все его мытарства только начинаются. Что все зачёты по искусствоведению нужно сдавать вовремя, чтобы за неделю до конца семестра не пускаться на поиски профессора Чхве, которому, ну совершенно случайно, взбрело в голову писать научно-исследовательскую работу о «Семантике и эстетике китайских ювелирных украшений периода Цин», срываясь в разгар учебного года в Чайна-таун. Что, даже в лучших скоростных поездах, в такую жару кондиционеры остаются бессильны. Хотя, сравнивать особо-то не с чем, ведь он впервые отправляется в другой город поездом, а до родной Альма-матер он добирался на автобусе, в котором кондиционера отродясь не бывало. Но это всё мелочи по сравнению с тем, что, по тем же самым ощущениям, ехать ему ещё полчаса, как минимум. Но это не точно, потому что часов у него попросту нет, впрочем, как и телефона — тоже нет (он разбился, когда Чонин героически спасал свою жизнь бегством от бздошных сокурсников), и текущего времени он не знает. И эта мысль мгновенно меркнет на фоне той, что, Господи Боже, его разбудил чужой телефонный звонок! И благодаря кому-то там весьма безответственному, по всей видимости (раз так долго не принимали вызов), он, Чонин, вынужден мучатся и от жажды, и от головной боли, и вообще от жизни в целом. Хотя, с его-то удачей — другого ожидать и не стоило.       Монотонный гул салона разрезал чувственный стон. Уже второй по счёту за последние пять минут, и Чонин даже не берётся утверждать что последний. Пассажиры затихают, кидают в него осуждающие взгляды, мол, слишком шумный, и он не столько видит, сколько ощущает их загривком. Они, вместе с потом, змеями соскальзывают за ворот рубахи (как неловко-то!) и Чонин не находит ничего лучше, как спрятаться от них под козырьком бейсболки. Он обнимает себя руками, отгородившись от немого упрёка, и прикрывает глаза. Всё что ему остаётся - смириться и ждать. Ну и, совсем немного, жалеть себя.       Увлекшись проникновенными сетованиями на жизнь, для него остаётся незамеченным, как родной Сунчхон остался позади, а культурный центр республики, слепящий своей многоцветностью, уже встречал его причудливыми формами многоэтажек, всходящими вверх и вширь. Сходя с поезда, гонимый воодушевляющей мыслью о «животворной», он мельком замечает, что в соседнем вагоне стоят автоматы с напитками и продуктами питания. Вопрос о том, кого стоит корить, что он не баловень судьбы, остаётся открытым.       На этом превратности судьбы не заканчиваются. Чонин познаёт их в полной мере, когда на Сеульской наземной станции, где всё-таки покупает себе воды, он садится в метро и полтора часа трясётся в душном вагоне, наполненном какофонией парфюмерных отдушек и потным смрадом. От едких назойливых ароматов, грозящих прекратить питание головного мозга, обносит голову, и Чонин из последних сил держится, чтобы позорно не упасть, потеряв сознание. Он толику раз поминает имя Господа всуе и даже богохульствует, прежде чем, по прибытию на конечную станцию «Инчхон», толпа выталкивает его на перрон, где он вдыхает разгорячённый воздух полной грудью, постепенно приходя в себя. Конечно, с натяжкой можно назвать пыльный воздух свежим, но он питает кислородом мозг, а это приводит его в чувство как минимум, и оставляет завтрак и не состоявшийся обед остаться в желудке, как максимум. А ещё, неимоверно радует то, что от первого выхода со станции до Китайского квартала примерно пять минут ходьбы пешком и примерно две, до ближайшей придорожной гостиницы, в которой он намерен заночевать.       «Уайт моутэл» встречает дружелюбно распростёртыми воротами, ведущими во внутренний двор, и местами гостиничной парковки. Сам мотель — двухэтажное здание, фасад которого был без изысков, да и то, что скрывалось внутри, выглядело весьма прозаично. Хозяин, дородный улыбчивый аджосси в рубахе без рукавов, громко сёрбающий душистый чай — зрелище то ещё, но Чонин давит из себя вежливую улыбку и робко покашливает, привлекая внимание мужчины, упёршегося взглядом в телевизор.       — Проходи, чего застыл? — говорит тот, скользя взглядом по гостю, неловко мнущегося на пороге.       Чонин робко кланяется в знак приветствия:       — Здравствуйте! Я бы хотел снять у Вас номер, это возможно?       — Здравствуй, здравствуй, — отвечает мужчина, придирчиво рассматривая юнца. — Надолго к нам?       — На выходные, — уверенно произносит Чонин, и чуть тише добавляет, — мне бы что-нибудь подешевле, если это возможно.       — Найдём, — заверяет хозяин, кивая седеющей головой. — Документы с собой?       Чонин молча протягивает свою АйДи-карту хозяину мотеля, тот внимательно рассматривает её, замирая ручкой над регистрационным журналом.       — Студент, значит, — скорее не спрашивает, а утверждает мужчина, — не совершеннолетний?       — Студент, — кивает парень, — мне зимой 21 будет.       — Зимой, значит, — повторяет он, не сводя глаз с удостоверения личности, — ну, а сейчас лето. Кхм... Один приехал?       — Один.       — И ты хочешь, что бы я тебя заселил? — зачем-то уточняет хозяин.       Чонин согласно кивает и медленно сглатывает подкативший к горлу вязкий ком из страхов и переживаний. Он всего лишь хочет взять ключ, оплатить номер, непременно поесть. А затем, впасть в забытьё хотя бы до заката, а уж после — идти на поиски профессора Чхве по адресу на листочке, так любезно предоставленному деканом факультета. Но это потом, а сейчас — он просто морально не готов отвечать на все эти щекотливые вопросы. К тому же, Чонин чертовски устал от этой духоты, да и дорога знатно потрепала его нервную систему. И если уж быть до конца честным, то на протяжении всего их разговора он примерно этого и ждал — отказа, и посему, заметно нервничал, ожидая ответа.       Мужчина же, казалось, не замечал смятения, застывшего на рельефном лице молодого гостя, и продолжал сыпать вопросами: «Турист?», «В гости?», «На одну ночь?», «Номер одноместный?». Чонин всё ещё ожидает отказа, скупо отвечая на них, но отказа не последовало. А вместо этого, здоровяк царапает данные в регистрационный журнал, просит предъявить деньги к оплате за первые сутки, с последующим правом продления, и протягивает ему ключ и АйДи. Парень облегчённо вздыхает — хоть в чём-то повезло.       Хозяин провожает Чонина в номер «подешевле», грузно переваливаясь с ноги на ногу при каждом шаге, не забывая по пути наставлять видного несмышлёныша:       — Ночевать одному. Желательно. Но в принципе ночевать — не обязательно. Личные вещи оставлять можно смело, а вот ценные — лучше не рисковать, мало ли. Как-никак, охраны нет. Столовой то же нет, но на входе есть автоматы с хлебушком и снеками, а так же, работает круглосуточная доставка еды (Этот ресторанчик курочки напротив просто нечто!). Телефоны и прейскурант есть в номере.       — Аджосси, а Вы хорошо знаете китайский квартал? — встревает Чонин в момент краткой передышки поучительного монолога.       За ценные вещи он не переживает, просто потому, что… Да кто вообще может позарится на его бутылку воды и видавший виды рюкзак из джинсы? К тому же, задерживаться здесь дольше нужного он не рассчитывает, а вот провожатый был бы очень кстати, иначе поиски профессора могут затянуться, ну и не стоит забывать про его удачу. Она дама своенравная, то и дело отвлекается, да ненароком поглядывает в противоположную от него, Чонина, сторону.       — А как же! Уже полвека живу в этих краях, успел выучить, — дребезжа смеётся он. — Все улицы знаю, переулки, лавочников, цены где подешевле… А тебе что за интерес?       — У меня тут вот… — парень протягивает изрядно помятый листок с адресом, — найти нужно. Поможете?       — Знакомый кто? — кивая на листок, спрашивает хозяин мотеля.       — Профессор Чхве, — поясняет Чонин, — он ждёт меня. К нему приехал, по делам. Учебным.       Здоровяк замирает у одной из дверей в номер и разворачивается всем телом к Чонину: «По учебным, значит? Хвосты подтягивать что ль?» Чонин краснеет лицом и ушами, стыдливо опускает взгляд на стоптанные носки тряпичных кед, поджимает губы и молчит. А что тут скажешь? Уличили. Мужчина крякает и хлопает того по плечу, мол, да ладно тебе, все мы когда-то были молодыми.       — Ты вот что, не чувствуй себя не ловко, не сладиться с наукой, так на сцену пойдёшь, вон и лицом вышел, и телом. А к профессору твоему дойти просто очень. И добродушный аджосси подробно описывает все улочки, повороты, торговые лавочки по пути. Не забывая так же рассказать и про ассортимент, и про хозяев, и про цены тоже. Нужным пунктом оказывается лавка часовщика Тао, у которого, скорее всего, и остановился профессор Чхве. И если поторопиться, то можно успеть до закрытия уже сегодня.       Но Чонину слишком лень. Для него всё сегодняшнее путешествие — «слишком». Поэтому он благодарит хозяина мотеля, вежливо кланяется и, открывая дверь номера, поражённо замирает: комната довольно широкая с большим окном, оснащённая ЖК-телевизором, персональным компьютером, телефоном, чайником и даже микроволновкой. Так же в глаза бросалась огромная кровать в центре комнаты и кондиционер. Последнему парень был особенно рад, отчего он ещё раз кланяется и наконец-то заходит в комнату, запоздало думая о том, что если номер «Подешевле» так оснащён, то, что должно быть в номере класса «Люкс». И есть ли этот самый класс «Люкс»?       Сладостная безмятежность окутывает его сознания после прохладного душа и пары бутербродов, взятых с собой в дорогу и благополучно про них забытых. Чонин с наслаждение прикрывает глаза и погружается в лёгкую дрёму. Если всё пройдёт по плану, то уже завтра к вечеру он вернётся домой с зачётом и чистой совестью, при этом избежав ненужных вопросов от родителей. А то, что обычно все его планы в одночасье рушатся без видимых на то причин, он старается не думать.       Когда знойное солнце заходит, улица Солли-дон преображается: сверкает, играючи подмигивает цветными огнями, вывесками, витринами, пестрит уличными торговцами с наисвежайшими горячими закусками, пленяет своей живописностью и необычной архитектурой, шумит гулом пёстрой толпы и ночной жизни. Чонин бесцельно бродит по Чайна-тауну, останавливаясь то тут, то там, что бы вкусить неимоверно красивой на вид пищи, полюбоваться на уличных танцоров или присмотреть милый сувенир маме (которая наверняка сейчас за него волнуется), а может даже и старшей сестре.       В одной из лавочек он замечает необычной красоты кольцо, которое затерялось посреди других украшений на прилавке. И красота его заключалось в простоте и изяществе, а не в вычурных формах. Отлито оно было из белого металла, тонкое, со смещённым от центра к краю круглым солнечным камнем — янтарём или ещё каким, Чонин в этом не силён, — наполовину выступающим за край кольца, а к другому краю от переливающимся живым золотом камня развивались золотые лепестки. Полностью композиция была похожа на маленькое солнышко — распускающееся, мягкое, лучистое. А на душе от одного его вида становилось так тепло и спокойно, что рука непроизвольно потянулась к кольцу. Такое бы точно подошло сестре, думает он, и, заворожённый такой тонкой ювелирной работой, сам не понимая зачем, стал рьяно примерять его.       Вполне ожидаемо, что с размером колечка он прогадал — оно туго шло даже на безымянный палец, но это не останавливает парня с силой натянуть его, а потом уже спросить о стоимости этого украшения. Лавочник же, оказывается занят другими покупателями, и на взбудораженного Чонина внимания не обращает. Тот, недолго думая, уже отказывается от идеи приобретения необычной вещицы, пытаясь стянуть с жилистого пальца кольцо, но не тут-то было - оно не поддаётся! Он пробует ещё раз, уже зубами, но кольцо, ни на миллиметр, не сдвигается с места. Чонина пробирает немой текучий ужас, въедаясь в каждую клеточку тела мелкой дрожью, царапая изнанку скрюченной лапой неизбывной тревоги, и стремительно рвётся вверх, наружу, подспудной оторопью. Он с силой дёргает кольцо, но оно, словно влитое, впаялось в кожу и стало с ней неделимым.       От оклика продавца на висках выступает испарина. Чонин крупно вздрагивает всем телом, словно застигнутый на месте преступления, замирает, пока липкая паника обсасывает его сознание, и, делая глубокий вдох, медленно разворачивается на пятках.       — Могу я вам с чем-нибудь помочь? — учтивым тоном интересуется лавочник.       — Нет, спасибо, — с нажимом отвечает он, и, выталкивая из себя болезненную улыбку, трусливо сбегает, мысленно клянясь, что кольцо обязательно вернёт.       Уже после, в номере мотеля, он долго натирает мылом палец, и даже прибегает к растирке маслом, но все его попытки снять кольцо без причинения ущерба, оказываются тщетными. Тут либо кольцо пилить, либо рубить палец, но на такие жертвы Чонин пока не готов, пусть рука и левая. Вечно с ним так: то одно, то другое. Но изводить себя переживаниями и сетованиями, выпавшими на его нелёгкую долю, уже не остаётся ни сил, ни желания и, посему, решив, что разберётся с этой проблемой завтра, возможно даже, с помощью профессора Чхве, он ложиться спать. И, впервые за последнее время, мгновенно засыпает.       Знакомое чувство лёгкой ностальгии — совсем родное, близкое, — всецело поглощает и дурманит радостным теплом. Сквозь призму пепельной ночи он видит лунный свет и безоглядную поляну, над которой причудливо вальсируют снежинки. Всё это Чонин видел уже не раз, и всё так до боли знакомо тут, что сердце тревожно замирает в предвкушении, и заходится с новой силой, когда он оборачивается и видит её: безукоризненно изящную, хрупкую, нежную, с живым румянцем на девственно-юном лице, искрящимися чистым серебром глазами. Она олицетворяла собой всё то заветное, робкое, смущённое, неловкое, что хотелось вдыхать руками, стихами, губами. Вдохнуть и не выдыхать. Он не знает, как её зовут, но почему-то уверен, что Сехи.       Окрылённый долгожданной встречей, Чонин задыхается, заворожено глядя на неё. Сехи улыбалась, шла к нему, земли не касаясь, в полупрозрачной сорочке, сотканной из воздуха и вздохов. Платиновые волосы её, россыпью по плечам, доходили до груди, прикрывая оголённые острые плечи, путаясь в соскальзывающих бретелях. И в этот самый момент вся суета угасла, и мир затих. А небосвод – напополам, и рухнул мир к его ногам, и Чонин готов поклясться всеми Богами мира сего, и любых других миров тоже, что он слышит песнь ветров, вот только слов разобрать не может. Он слышал песнь эту уже не раз, в той, другой жизни, в священном таинстве небес – нежном и хрупком, где они так же стояли и он слышал её вздохи, чувствовал её прикосновения, такие реальные и близкие, что голова шла кругом. И в груди его, чуть выше солнечного сплетения, но ниже третьего ребра, распускалось новое солнце. Оно яркими нитями тянулось с Сехи, вплетаясь лучами в её распущенные косы, сливаясь воедино с её собственным внутренним светом – то были струны души, то была жизнь. Сокровенная, для него, Чонина, с его необъятным чувством. Сама Сехи и есть жизнь! Это простое осознание давит на него непомерным счастьем, бесконечной ответственностью и сомнением, что не достоин. Потому, что… Это ведь Сехи! А она такая… Такая… Слов не подобрать. А что он? Кто он? Не чета ей, такой совершенно неземной – совершенной.       Чонин собирает себя заново по кусочкам, что бы вновь разлететься осколками по разным мирам, когда нагоняет безудержно весёлую девушку, и валит её с ног на заснеженную поляну. Той всё нипочём: она задорно смеётся, барахтаясь в снежной перине, машет руками, распыляя снежные облака вокруг себя. Жмуриться, от попавшей в глаза снежной пыльцы, и снова заходится в заливистом смехе. Чонин откровенно любуется такой девушкой: тёплой, солнечной, игривой. В Сехи целая вселенная с весенними ветрами — взбалмошными, ласковыми, — и мириадами звёзд в глазах, до одури манящих. Он утопает в них самозабвенно, в полной мере и хочет поддаться мимолётному порыву — накрыть её губы своими, когда Сехи, чуть вздёрнув подбородок, смотрит на него томно, величаво, с хитрецой, притаившейся на дне радужки глаз. Взгляд её, с поволокой, пронизывает Чонина до костей, и он под ним плавится.       Сехи улыбается, тянет руки к нему, к Чонину, одними губами шепчет: «Помоги», и он помогает ей подняться. Пальцы у Сехи изящно-хрупкие, холодные и, немного, влажные от подтаявшего снега. Греть эти пальчики своим дыханием — самый абсурдный вариант из всех возможных, но, непременно, единственный. Сехи, почему-то, против. Она выдёргивает свою ладонь из рук Чонина обескуражено, порывисто, и прячет её в струящихся складках лёгкой сорочки.       — Больше так не делай, — просит она, поджимая губы.       — Почему?       — Это не правильно, Чонин, — говорит она, и опускает глаза под, запорошенные снегом, босые ступни.       — Что не правильного в заботе? — удивляется он, заглядывая ей в лицо.       Чонину вовсе не понятна эта смена настроения, но Сехи старательно отводит глаза, в смятении сжимая пальцы на руках. Чонин ловит их взглядом и, наконец, замечает — окольцована. Ему не то что смотреть, прикасаться к ней страшно, но он всё равно тянется к ней руками, что бы укрыть объятием. Сехи поднимает на него предостерегающий взгляд, и припечатывает им намертво. Чонин тушуется. Девушка стоит вся такая колючая и сверлит его посеребрённым взглядом, а он, вот так просто, утопает в этих бездонных омутах.       — В тебе слишком много Бога, — с улыбкой на губах вздыхает он. — Знаешь?       — Что ты делаешь в этой всеми забытой стране? — отвечает она невпопад, озаряя лёгкой тенью полуулыбки.       Чонин теряется: вопрос откровенно ставил в тупик. Он бегает недоумевающим взглядом по лицу девушки, с неприкаянным чувством ища ответ, стекает взглядом по гибкому стану и цепляет им босые ступни. Как ей только не холодно? Очевидно, Сехи совершенно неземная — бесподобная, неустрашимая перед морозными хлопьями, в этой её полупрозрачной сорочке, что плодит безбожные мысли. Чёрт!       Недосказанная мысль крутится на кончике языка и, вдруг, он осознаёт, что это не снег вовсе, а звёздная пыль. Глупости, конечно, но Чонин готов поклясться, что сама она как звезда, и стоят они на окраине вселенной, под зазеркаленным ликом холодной луны, и, именно поэтому, Чонин не находит ничего лучше, как задохнуться, соприкоснувшись губами — чувственно и нежно, как и мечтал, — так нелепо смазав поцелуй по острию скулы.       «Вернись назад», — шепчет Сехи, и Чонин, не находя что ответить, пробуждается