Потомок Солнца

      Лето — это время года, когда разгорячённое солнце плавит асфальт, а накалённый воздух плавит кожу. Время, когда люди превращаются в бесформенное просроченное желе — тягучее и липкое, — и пахнут так же. Время, когда Чонин предпочёл бы оставаться в прохладе теней родительской квартиры, где до него не доберётся огнедышащая лапища краснощёкого лета, а не ползать полусдохшей медузой по раскалённому району Чун-гу в поисках лавки часовщика. К счастью, она находится быстро, и Чонин, преисполненный живой радостью, входит внутрь, под звон дверного колокольчика.       В помещении лавки царил полумрак, и только над столом, за которым корпел часовщик, светило несколько ярких ламп. Чонин, с непривычки, щуриться, зайдя с пропитанной светом оживлённой улицы. Там же, на столе, он замечает лупы разных размеров, монокли и другие увеличивающие стекла вместе с инструментами, которые были аккуратно распределенными по чехлам.       Часовщик не обращает на посетителя никакого внимания, увлечённый своей работой, а Чонин, постепенно привыкая к сумраку в помещении, оглядывается по сторонам. Внутренне убранство лавки украшали шестеренки, пружинки и другие мелкие детали, используемые в процессе изготовления часовых механизмов. Они были везде: на кассовой стойке, на креслах для посетителей, на стенах, на витринах, открывающих вид на многообразие поделок мастера, и даже на винтовой лестнице, ведущий на второй этаж мастерской. Помимо мелких декоративных деталей в глаза бросались и сами часы, разной степени красоты, развешанные по стенам, а вдоль стен возвышались напольные часы тонкой ручной работы из красного дерева, с позолоченным циферблатом. Одни были с маятниками, другие с кукушкой. На полках в шкафу, и на горизонтальных витринах, было расставлено большое множество настольных часов. И это всё выглядело столь атмосферно, что Чонин на мгновение забылся для чего пришёл. Часовщик, длинный тощий мужчина, с вытянутым желтоватым лицом, острым носом, с блестящими чернющими глазами, под которыми залегли сини тени, растрепал рукой свои и без того всклокоченные с проседью волосы, и, потянувшись, перевел свой взгляд на парня.       — Здравствуйте, сяньшэн мастер, — кланяется Чонин.       — Здравствуйте, — скрипит голосом тот, — чем могу быть полезен?       — Я разыскиваю профессора Чхве. Мне сказали, что я могу найти его по этому адресу. Это так?       — Совершенно верно, — кивает часовщик. — Профессор Чхве временно проживает у меня.       — Могу ли я с ним встретиться?       — К сожалению, его сейчас нет, — и увидев расстроенное выражение на лице посетителя, поспешно добавляет, — но он скоро подойдёт. Вы можете подождать его здесь.       — Ох, если это будет для Вас не слишком обременительно, — радостно соглашается Чонин.       — Что за глупости, - отмахивается тот, - располагайтесь, пожалуйста. Как Ваше имя, молодой человек?       — Чонин. Ким Чонин.       — Можешь называть меня часовщик Тао, — сверкает глазами мужчина, жестом приглашая парня к гостевым креслам, — Кем же ты, Чонин, приходишься профессору? Ничего, если мы будем разговаривать не формально?       — Ничего, — соглашается он, присаживаясь на самый край. — Мы с профессором Чхве состоим в деловых отношениях: он мой преподаватель.       — Наверное, вы очень близки, раз его студент на выходные приезжает к нему погостить, — вопрошает часовщик, непринуждённо откинувшись на высокую мягкую спинку кресла, закинув ногу на ногу.       Вообще-то, Чонин бы так не сказал, о какой близости отношений может идти речь, если он бывал на парах профессора так «часто», что тот вряд ли его вообще в лицо помнит. Но и выкладывать всё как на духу перед случайным знакомым тоже как-то не хотелось. Скорее потому, что ему немного за себя, такого непутёвого, совестно, а не из-за того, что его отношения с профессором Чхве не зашли дальше деловых.       — Не очень близки, — после небольшой паузы отвечает он. — Я приехал к профессору по учебным вопросам.       — Ах, вот оно что, — кряхтит Тао. — Извини, что заставил чувствовать себя не комфортно. Не желаешь ли выпить чашечку зелёного чая, которая скрасит томительное ожидание?       — Не думаю, что это удобно, — сомневается Чонин, потирая пальцами переносицу.       — Ну что ты, какое неудобство? — изумлённо всплёскивая руками, возмущается часовщик, и резко замолкает, увидев кольцо.       Чонин готов поклясться, что в тот момент глаза старика засверкали демоническим огоньком. Часовщик нервно облизнул губы и подскочил с насиженного места с такой прытью, что Чонин от неожиданности крупно вздрогнул. Растирая ладони меж собой, старик заискивающе заулыбался и медовым голосом заговорил:       — Чонин, откуда у тебя взялось это колечко?       — Нашёл… Случайно, — нагло врёт Чонин, и только кончики порозовевших ушей выдают его с потрохами.       — Какая, поистине, великолепная вещь! — не унимался старик, нависая над ним хищной тенью, — Позволь мне взглянуть на неё поближе.       Встревоженный неожиданным натиском безумного старика, Чонин вжимается в спинку кресла всем телом, утопая в мягкой обивке. И если бы не желанный зачёт по искусствоведению, и профессор Чхве, который куда-то запропастился, то он бы уже давно сбежал из этого странного места.       — Оно не снимается, — в испуге шепчет парень, — совсем.       — О? — удивляется старик, и всё-таки отступает от него на шаг. — Извини, наверное, я тебя напугал? Теперь я просто обязан отпоить тебя горячим свежим чаем, а то ты как-то болезненно выглядишь.       — Это не обязательно, — слабо сопротивляясь, лепечет Чонин.       — Предлагаю подняться наверх, там мы сможем разрешить наше маленькое недопонимание за чашечкой китайского чая и дружеской беседой. — и мельком взглянув на побледневшее лицо, бегло добавляет, — отказы не принимаются. Я буду чувствовать себя виноватым, если не возьму ответственность за случившееся.       Чонин приглашение принимает, с лёгким головокружением поднимаясь по винтовой лестнице в жилую часть мастерской. На маленькой кухоньке уютно и светло и, пока Тао колдует над чайником и баночками с сушёными травами, Чонин, давя зевоту, растирает глаза тыльной стороной ладони.       — Вот, попробуй. Это тонизирующий напиток из диких ягод и лечебных трав, по древнейшему рецепту нашей семьи.       Перед Чонином на стол опускается чашка с пахучей янтарно-жёлтой жидкостью, от которой тонкой струйкой поднимается пар, и пиала с разномастным печеньем.       — Так ты говоришь, что нашёл это кольцо случайно? — вновь подал голос часовщик.       — Да, — отвечает он, чуть отодвигая чашку с сомнительным варевом в бок.       «Как интересно», — бурчал себе под нос старик и тряс седой головой, скрупулезно шаря в навесных шкафчиках.       — Это точно судьба! — заявил он, обращаясь к парню. — Ты веришь в Судьбу, Чонин?       — Мы с ней в не лучших отношениях, — пытается юлить он.       — Зря. Вот она в тебя верит! — упрямо заверял старик. — Ты пей, пей.       Старик мельтешил, старательно что-то ища, и это, хоть немного, но нервировало. А ещё, внезапно накатила сонливость, и он то и дело лениво зевал, прикрывая ладонью рот. Напиток всё так же был отставлен, так как вызывал у парня лёгкое опасения, посему он не торопился его пробовать. Чонин крутил в руках печенюшку, отстранённо наблюдая за метаниями часовщика по кухоньке, и вновь поминал имя Господа всуе, моля его о скорейшем возвращении профессора. Бог, если он всё-таки был, оставался глух, потому что профессор не вернулся, а часовщик чуть ли не в нос тыкал каким-то медальоном.       — Увидев у тебя то прелестное колечко, я вспомнил, что у меня имеется не менее занятная вещица, — оповестил он. — Это медальон поднебесных детей, потомков Солнца и Луны, можно сказать реликвия, единственная в своём исполнении! Ты пей, пей.       Чонин подавил очередной зевок, и не торопясь сделал глоток янтарного напитка, который обжёг губы и горло, и, пожалуй, всё-таки взбодрил.       — Извините, часовщик Тао, а чем Вас привлекло это кольцо?       — О! — с готовностью отозвался старик, по-заговорщически подаваясь туловищем вперёд, и понижая голос до шёпота. — Насколько я знаю, твоё кольцо — парное. Твоё отлито из белого золота, с символом восходящего солнца, а второе отлито из жёлтого металла, с символом убывающей луны. И если ты заметил, то камень на твоём кольце наполовину выступает, это потому, что он, вставляется во второе кольцо, соединяясь с ним в одно. Понимаешь?       Чонин кивнул, напуская понимающий вид, хотя на самом деле не понял ровным счётом ничего. Какого, спрашивается, лешего твориться в его жизни, и, причём тут эти парные кольца, случайно украденные из местной лавочки, и древний медальон.       — А медальон, ты только посмотри, — на этих словах старик нетерпеливо протянул ювелирное изделие гостю, — в точности такой же, как и символ на твоём кольце!       Не надо иметь семи пядей во лбу, что бы быть уверенным в том, что это всё точно выйдет ему боком, но Чонин протягивает руку, заворожено наблюдая как ювелирное украшение медленно ложиться в его раскрытую ладонь. Он взвешивает его на ладони, не глядя, и находит, что тяжесть медальона ему приятна — она греет чувствительную мягкую кожу и, немного, покалывает.       Парень крутит медальон в руках, рассматривая его со всех сторон: круглый, как и большинство из всех, отлитый из жёлтого металла, с умиротворённым ликом в центре, от которого лентами развивались солнечные лучи. Слева на медальоне были маленькие углубления цилиндрической формы — пазы для второй части медальона, которая, по всей видимости, отсутствовала.       — А где вторая часть медальона? — интересуется Чонин, продолжая рассматривать украшение.       — Думаю, она там же, где и второе кольцо, — расплывчато отвечал часовщик, — можешь забрать его себе, если ты хочешь. Будем считать это жестом примирения.       — О! Я не могу его принять, — вздыхает парень, — это слишком дорогой подарок, боюсь, родителям это не понравится. Я сожалею.       — Ну что ж, родители, конечно, расстраивать не будем, — согласно кивает старик, — Но ты можешь его, хотя бы, примерить, пока находишься тут.       Чонин понимает, что противоречит сам себе, но поделать с собой он ничего не может и, уже в следующий миг, застёгивает цепочку на шее.       — Ох, чай уже совсем остыл! — запричитал Тао, — я сейчас новый заварю.        Часовщик кружит коршуном над баночками, бормоча себе под нос «Это судьба, это точно судьба» и «Как занятно всё сложилось», пока Чонин рассматривает медальон, сравнивая его с кольцом. Тао вновь ставит перед ним чашку с каким-то подозрительным напитком, мутно-охристого цвета, и теперь парень не задумываясь пробует его.       — Когда придёт профессор Чхве? — интересуется он.       — Он, вероятно, задерживается, раз должен был прийти минут пять назад, — отвечает старик, сверяясь со временем. — Но это даже к лучшему.       — Почему?       — Потому, что он не сможет нас отвлечь от важного дела! — сияя лицом, возвещает часовщик.       — Какого дела? — давя зевок, спрашивает Чонин.       — О, скоро ты сам всё узнаешь! — заверяет Тао, чуть тише добавляя, — нынче молодёжь такая нетерпеливая.       Чонин убеждается в словах подлого старика после того, как в его глазах предметы начали двоиться и играть с ним в салочки. Он полностью дезориентирован в пространстве и его одолевает ужасная сонливость, но парень из последних сил собирает суету мыслей в связное предложение и вымученно шепчет:       — Что? Что было в чашке?       — Ничего, чего бы стоило опасаться, — часовщик целится пронзительным в прищуре взглядом в молодого гостя, давя ухмылку.       — Вы меня опоили! — озвучивает свою догадку Чонин, неловко пытаясь встать на ноги.       Чонина ведёт, он хватается за край столешницы, сгребая на ней скатерть грубыми складками, пытаясь опереться. Под каркающий смех часовщика он делает пробный неуклюжий шаг, и заваливается на пол, утаскивая скатерть и столовые приборы за собой. Сквозь отголоски тишины, сдавленно доносится голос часовщика, Чонин пытается отыскать его взглядом, но в глазах всё рябит и плывёт. И это всё, должно быть, закончится очень плохо, но единственное о чём он может думать, это о не закрытом зачёте. И от этой мысли его охватывает злость и он, совсем по-детски, начинает плакать, некрасиво сморщив переносицу. И эти слёзы такие…обидные и Чонину за них совсем не стыдно. Он сидит и растирает их по щекам, вместе с пузырящимися соплями.       В порыве злости, от своей беспомощности и несправедливости, он с силой дёргает медальон за цепочку, рывком снимая его с шеи. Сжимая, он с силой отбрасывает украшение, но, пальцы обжигает и медальон остаётся в руке. Чонин смотрит на него озадаченно, потому что, как? Как, чёрт возьми, такое может быть? Часовщик тенью нависает над ним и что-то неразборчиво бормочет над его ухом. Ким отмахивается от него как от назойливой мухи, рассекая пустой воздух вялой рукой, и предпринимает очередную попытку подняться, в этот раз ему это удаётся. Он на заплетающихся ногах идёт к лестнице, ведущей вниз, хватаясь за стену, на которой остаётся позолоченный след от его ладоней. Чонину страшно никогда так не будет уже, как в тот момент, когда он замечает золотую пыль на руках. Он трёт руку об штанину светлых шорт, обтирает об цветастую футболку, но подушечки пальцев так и остаются в золотом налёте. Он щедро смазывает их слюной, чтобы снова обтереть об подол футболки — не помогает. Забываясь, он теряет равновесие, и кубарем скатывается со ступенек лестницы вниз. Не обращая должного внимания на тупую боль, пронизывающую его тело, Чонин подносит ладонь к глазам — ещё чуть-чуть и всё сотрётся. Он с силой щёлкает пальцами и в этот миг, под аккомпанемент часов, величаво возвещающих полдень, за дверью мастерской появляется размытый силуэт.       Чонин никогда не был фаталистом, или зацикленным на чём-либо, не верил в судьбу или рок, он просто жил, не задаваясь вопросом «для чего». Не строил пустых иллюзий там, где их быть не должно, он просто жил. Жил и верил в то, что любая цель может быть обесценена, и что она никогда не оправдает средств. Он просто знал, что всё в этом мире непостоянно, что бы верить в какие-то там предназначения свыше и тратить время на извечные поиски смысла жизни. Чонин не был фаталистом, нет, или зацикленным на чём-либо, но когда за секунду до того, как профессор Чхве открыл дверь часовой мастерской, а перед глазами всё смешалось, он на мгновение засомневался. Но, этого мгновения хватило, что бы Чонин увидел перед собою тьму, а снизу — холодное зарево, к которому он стремительно приближался.       Пролетев через тьму, он увидал непонятные очертания каких-то предметов. Когда ноги ощутили твердую поверхность, а расплывчатая мгла сменилась четкими линиями, первым делом он заметил тусклый свет — багряно-бурый, очень ровный, — но понять, откуда он исходил, Чонин не мог. Далеко внизу над горизонтом висело багровое исполинское солнце, казалось, что оно намного древнее, чем наше. Возможно, это было умирающее солнце, усталое от долгого взгляда на этот мир. На противоположной от солнца стороне, чуть повыше его, нависала огромная ярко-рыжая луна, устрашающе смотрящая на Чонина. Кроме этой зловеще-красной пары, в небе больше ничего не было: ни звёзд, ни облаков, ни птиц. Ничего. А по земле, во всех направлениях до самого горизонта, простирался, видавший былые виды, обширный белокаменный город, в мёртвом свете заходящего солнца, выглядевшим кровавым. Кима передёрнуло от вида длинных бурых теней, которые ложились от всех храмов, башен, мостов и домов города. Только ему могло так повезти, он уже даже не удивляется.       Сам Чонин находился на мощенном внутреннем дворе какого-то замка. Камень мостовой был сплошь испещрён глубокими трещинами, а стёртые булыжники лежали неровно. Серо-карамельный камень арок и стен замка был совсем ветхий, а может, просто таким казался из-за странного освещения, а развалины каменной ограды, едва ли напоминали о былом величии оплота. Чонин огляделся, и направился в соседний двор, минуя высокие колонны соединяющиеся арками. В нём он увидел парадное крыльцо, которое имело три лестничных марша с широкими рундуками и вело к высоким резным дверям с позолоченными витиеватыми ручками, которые были слегка приоткрыты.       Неожиданно, над тихим городом, разлетелся мелодичный колокольный звон. Он не был оглушительным, но был непрерывным и нарастал с каждой секундой всё сильнее, отчего начал казался немного пугающим. Апогеем звона стала крупная дрожь, прокатившаяся по воздуху и полу под ногами Кима, а затем, всё стихло, будто ничего и небыло.       За спиной раздался глухой шум, Чонин молниеносно развернулся на пятках, малодушно вскрикнув, встречаясь лицом к лицу с приземистым коренастым мужчиной, который смотрел на него исподлобья пытливым взглядом. Лицо его было крупным, с мясистыми поджатыми губами, глаза были широко распахнуты, а кустистые брови были сдвинуты на переносице. Весь вид его был суровым, отчего гнетущий страх закрался к Чонину за пазуху, и притаился на груди, обсасывая все внутренности. Ким только крепче сжал в руке медальон и сделал глубокий вдох, прежде чем его взяли под руки стражники, стоявшие за спиной грозного незнакомца, и повели в просторные залы замка.