Рисуя будущее нашей кровью

      Тяжёлая сумка была с грохотом брошена на пыльный бетон под ногами. Маленькие частички песка и грязи взвились непослушными клубами, оседая на волосах и светлой одежде девушки.       Она чихнула и протёрла ярко накрашенные глаза, растирая подводку и тени для век, оставляя вместо искусного макияжа грязные кляксы у не по-японски большого разреза глаз.       Девушка заколкой-крабиком собрала выгоревшие на солнце волосы, со смешком убирая непослушные локоны и закалывая их невидимками. Загорелые руки ещё долго приглаживали причёску, скорее по привычке, чем из надобности.       Она опустилась на корточки и дёрнула маленькую «собачку», которая послушно заскользила по «молнии», раскрывая недра огромной сумки с художественными принадлежностями и разнообразной мелочёвкой, которая была нужна для того, чтобы не отвлекаться от процесса.       Тонкие пальцы художницы потянулись к узкому и потрёпанному коврику кислотно-жёлтого цвета и расстелили его у стены, из которой в разные стороны извивались, словно адские змеи, охваченные огнём, ржавые прутья.       Девушка плюхнулась на коврик и зашипела от еле заметной боли, потирая ушибленное место.       Испачканные в краске кисти и карандаши были извлечены из сумки и раскиданы по пыльному бетону.       Она вновь прислонилась спиной к осыпавшейся стене, готовой вот-вот упасть на неё. Рука привычным движением сжала карандаш и начала рисовать. На листах в потрёпанном альбоме вновь появляется картина чьей-то смерти.       Тсуна уже давно не утирает слёз, позволяя солёным каплям портить рисунок. Она видит будущую дату, которую сама же выводит непослушными пальцами...       ...Но не может помочь этим людям, которые в каком-то смысле ей даже ближе матери.

***

      Девушка опустошённо смотрела на собственные рисунки, раскиданные по бетону и окрашенные в цвета заходящего солнца, лучи которого проникали в разрушенное помещение сквозь множественные дыры в потолке и стенах.       Рисунков было всего три, но изображённые на выдранных из альбома листах светлой бумаги люди и их смерти горьким комом застревали в горле, мешая дышать.       Первый из них изображал когда-то улыбчивого мужчину, залитого собственной кровью, с простреленным лёгким, на месте которого распускался ярко-алый бутон, подтверждающий летальный исход.       Дорогой костюм-тройка был изорван и испачкан грязью, порохом и кровью. Оторванный рукав открывал вид на множественные татуировки, которыми пестрила левая рука от запястья до шеи. Светлые волосы растрёпанными мокрыми прядями обрамляли привлекательное лицо с явными аристократическими чертами лица, скрывая кровавую, дурно-пахнущую дорожку липкой и горячей влаги. Мёртвые глаза были полуприкрыты, и Тсуна вполне бы засомневалась в их настоящем цвете, если бы сама не использовала охру, коричневый и оранжевый, чтобы передать насыщенность и неповторимые переливы янтаря в глубине радужки.       Пистолет неизвестной модели лежал совсем рядом. Казалось, будто мужчина просто потянулся за ним, словно ребёнок за любимой игрушкой, но расслабленные лицо приняло некое отрешённое выражение, будто этот человек давно не здесь.       Окружающая обстановка поражала обилием алого и черного, плавно переходящего в светло-серый. Перевёрнутая мебель в стиле ампир — пара кресел, обтянутые бархатом, и журнальный столик с персидским ковром — была изломана, а кое-где даже виднелись пулевые отверстия, вокруг которых порой расходились еле заметные трещины в благородном дереве.       Мужчина испустил свой последний вздох, полулежа на залитом кровью ковре и прислонившись к ножкам чудом оставшегося стоять кресла, а в самом углу рисунка, там, где, предположительно, находился выход из комнаты, были видны носки начищенных дорогих туфель, которые частично прикрывали прямые брюки чёрного цвета с вертикальными белыми полосами.       Со второго рисунка на неё полными ужаса глазами смотрела невероятно красивая женщина с длинными рыжими волосами, которые, подобно нимбу, расположились вокруг её головы.       Ярко-красное платье давно намокло, облепляя тело, словно вторая кожа, но в местах, погружённых в воду, оно развевалось, подобно водорослям. Изящная ножка с бардовым педикюром была обута в чёрную туфлю, её же «извечная партнёрша» была потеряна где-то на просторах океана, водная гладь которого скрывала куда больше загадок, чем кажется людям.       Яркий вечерний макияж смазался, изображая уродливые полосы на острых скулах и глубокие тени под изумрудными глазами. Алая помада частично стёрлась, открывая обзор на слегка посиневшие пухлые губы.       Женщина изломанной куклой лежала на мокром песке, раскинув ухоженные руки в стороны, будто желая обнять этот насквозь прогнивший мир. Чуть дальше была видна лежащая мужская рука, пестревшая разномастными кольцами и браслетами, изгибы которой скрывались за ровной линией, которая обрывала рисунок.       Один из людей, изображённых на третьем рисунке, был больше похож на представителя мифической касты ангелов, чем на настоящего человека.       Ещё совсем молодой парень был весь испещрён кровавыми бороздами ран, которые, вероятнее всего, ему нанесли лежащими рядом обезображенными и смятыми стилетами. Хорошо прорисованная леска тянулась от одной рукоятки к другой, образуя некую «паучью сеть», сковывающую белые крылья с местами выдранными перьями и кровоточащими ранками.       Невозможно белые волосы были припорошены пеплом и пылью, делающими пряди серовато-грязного оттенка. Сиреневая татуировка под левым глазом в виде перевёрнутой короны с тремя зубчиками была прикрыта алой кляксой, некогда расползавшейся по лицу из-за пары струек крови.       От простой белой кофты остались лишь одни воспоминания, а чёрный китель со странной серебряной брошью в виде кинжала, на рукоятке которого росли крылья, прикрывал тело маленькой девочки, даже после смерти судорожно сжимающей оранжевую соску за розовую ленту, которая несколько раз обвивала тонкие пальчики. Из-под кителя было видно лишь край светлого платья, тонкие ноги и босые ступни, изрезанные, видимо, осколками зеркала, рама которого виднелась в углу рисунка.       Сам парень лежал на усеянном пеплом полу, сжавшись в позу эмбриона, но всё равно одна рука тянулась к мёртвой девочке, пыталась зацепиться за выглядывающие грязные пальцы.       А вокруг были лишь голые обгоревшие стены и пол. Пепел витал в воздухе, оседая на истерзанных телах и навсегда укрывая от чужого взора слёзы отчаяния и боли.       Тсуна резко выдохнула и прикрыла болящие глаза. Солёная влага крупными каплями расчертила свой путь, увлажняя чуть смуглые щёки и падая с подбородка на колени, которые были подтянуты к груди.       Она не знала этих людей. Ни разу не видела. Не имела представления, кто они...       ...Но ей всё равно было больно, когда она заканчивала свои рисунки. Пропитанные горем и ненавистью фигуры принимали свою посмертную позу, вызывая жалость и горькие слёзы.       Тсуне хотелось кричать. Кричать так, чтобы разодрать горло в кровь.       Закатить истерику, будто она лично присутствовала на их «казни».       В первое время она в кровь стирала пальцы, когда тёрла очередной мазок, заканчивающий картину чьей-либо смерти. Она пачкала во влаге с металлическим привкусом свои наброски, чтобы не видеть мёртвых взоров незнакомых ей людей.       Она до сих пор не понимает, что это за люди...       ...Но их смерть горьким комом застревает в горле.