Давай. Я буду на твоей стороне.

— Куникида, срочно пожарных по адресу… - Дазай сбросил трубку, стоило ему договорить. Доппо даже, кажется, не понял, что произошло, но после секундного колебания он долго пытался дозвониться бывшему напарнику, но безуспешно.        Осаму отметил, что пламя объяло только западное крыло дома. Восточное было не тронуто пламенем, разве что лишь его часть. Но где же именно Чуя? Искать его во всем здании будет большой глупостью — а если он находился в комнатах, которые уже сгорели дотла?        Холодок пробежался по спине брюнета. Он все еще стоял перед горящим зданием, лихорадочно соображая, где может быть напарник. А ведь если не поспешит, то рыжеволосый действительно может погибнуть, как и...        А ведь Чуя всегда мог бы выбраться. Способность. Он может спокойно сломать стену, при желании. Но почему он этого не делает? Он не может.       Эсперы тоже могут лишиться собственных сил. На то есть несколько причин, но одна и основная — депрессанты. Они способны подавить их, на какое-то время, но после, примерно через час или два, перестанут действовать.        "Давай, Чуя. Ты же обещал, что не бросишь меня. Подай хоть какой-то знак..." — Осаму внимательно изучал окна. Накахара должен пытаться сделать хоть что-то.        Но Чуя не сможет его подать. Внутри особняк был пропитан углекислым газом — вероятнее всего, мафиози без сознания.       Однако... Детство.        Вновь Дазай вспомнил то стихотворение, что для него оставил Оба. "Если тихо заснешь, ты, мальчишка, Не придешь ты ко мне в ночи. Завтра расскажешь мне сказку, сынишка, Про детство свое, в доме три".       Первая строчка — сон. Оба часто говорил про вечный сон, сон, который можно назвать смертью. Про то, что это своеобразный покой, про то, что зачастую люди не знают, зачем живут. Про то, что жизнь и смерть — одно, и тоже, просто на разных берегах.        Дазай все это освоил с детства, хотя долгое время не верил словам отца. В течении нескольких лет он искал ответ на вопрос, в надежде, что он не прав, но ничего не нашел. Вероятнее всего, смысла жизни действительно не было. Она просто есть и все.        Как и смерть. Это действительно не два разных полюса, это то, что является синонимами друг к другу, но в тоже время антонимами. Они дополняют друг друга, как добро и зло, как инь и ян, они просто есть. То, у чего нет смысла и то, что несет за собой ничего.        Вторая строчка — не придешь в ночи. Оба отлично знал, что Дазай сейчас будет стоять тут, на пороге этого самого дома, когда будет потихоньку опускаться темный занавес. Сейчас пламя сливалось с закатом, но через несколько минут уже оно будет играть на контрастах с ночью. Именно.        Если Сюдзи умрет, независимо от причины, то он не придет сюда. А причины могут быть всевозможными! Могло взорваться такси, на котором он ехал, неизвестный мог столкнуть его в овраг, пустить ему пулю в лоб, все, что угодно!        Но он не умер. А это значит, что скорее всего его это ждет.       "Если я умру, то я действительно не приду к тебе, папа..." - усмехнулся про себя Дазай, пробегая по лестничному пролету.       Действительно, пусть он, Осаму Дазай и был гением, его отец — того же поля ягода. Не стоит недооценивать его. Записка была бы понятна лишь получателю. Потому что...        Официально рода Цусима не существовало. Как и всех его предводителей. Даже будучи аристократией, в правительстве нет ни одного документа, что подтвердили их существование.       " Завтра расскажешь мне сказку, сынишка..." Как он красиво говорит, когда действительно хочет что-то узнать, что-то понять, донести! Оба - тот самый человек, что никогда не назовет Осаму по имени, не скажет: "Сюдзи, подойди пожалуйста", когда он провинится. А все потому, что Дазай отверг то имя, что он ему дал. Оскорбительно в его сторону, Осаму это отлично понимал. А в прочем, ему было все равно на то, обижается отец или нет. Просто нет дела - он не считал его семьей. Никто не будет считать семьей того, что учил его убивать, лишал всех людских эмоций, того, что просто заставлял его увидеть весь этот ужас, творить его, не рассказывая о существовании второй, цветной, стороны. Никогда и ни за что не дал бы знать, что такое любовь. Как сказал Куникида, когда двойник помирал? "Он просил передать, что любит тебя" - врет. Он никогда бы такое не сказал только потому, что не испытывал ни к кому никаких чувств, кроме как своей жены. Он ее боготворил. Считал просто ангелом. Был готов сделать ради нее все. А Дазай просто не смог бы полюбить его и его жену. Дазай тоже человек, такой же, как все — имеет собственные взгляды, раны, шрамы.        "Завтра расскажешь сказку" — Сюдзи всегда мучился от кошмаров. Ему снились те самые люди, которых он убивал. Даже тот мальчишка в его голове отступал — ему просто было нечего сказать, он прятался, делая попытки исчезнуть. Дазай часто приходил в комнату матери на первом этаже, где он ей все рассказывал. Про каждого человека, у которого он отнял жизнь. Оба всегда считал это сказками, потому, что подобного никогда не испытывал.        "Про детство свое, в доме три"— самый кошмарный посыл. Дазай отлично помнил все свое детство, именно в этом доме.        У семьи Цусима есть множество поместий, но Сюдзи был только в нескольких, а время проводил лишь в основном и том, что носило номер три и в том, что сгорело. Он люто ненавидел оба — в каждом его поджидали мертвые души, которые были рады раз за разом делать попытку поглотить его, мальчишку в его голове. Напомнить, что у Дазая нет собственных чувств. Напомнить, что он не человек - тот самый Дьявол.        Дазай вызывал сам у себя отвращение. Он всю жизнь отнимал жизни у людей. Всю свою жизнь.        Стоило вспомнить, как он повел себя после смерти Татакаэ — он замкнул все свои эмоции в один непрерывный круг: холодность, в смешении с грубостью и вежливостью. С задирками и посылами. Он тогда стал именно истиннам мафиози — его талант быстро распространился в стенах Мафии, его заметил Огай. Способность Осаму была настолько ужасна и бесполезна одновременно, что Дазай считал ее, от части, бесполезной: а какой от нее смысл, если, к примеру, его враг не эспер? Она не сможет защитить. Хотя, даже если бы у него и был бы иной дар, он все равно навряд ли был бы иным. Он все равно проворачивал каждое дело так, что противники молили бы о пощаде.        Что стало с ним, после того, как погиб Одасаку? Осаму долго ходил по барам, выпивал, играл с огнем, не прекращая попытки суицида. Но они всегда оборачивались неудачей: кажется, сам Ода с того света не позволял ему умереть. Да и сам Дазай не мог этого сделать. И все-таки, какой же было ошибкой слушать Сакуноске. Теперь он, Дазай Осаму, ходит между гранью жизни и смерти, вовлеченный в игру собственного отца, который играет с жизнью Чуи.       А ведь после смерти Накахары Дазай окончательно пошлет этот мир к черту и будет делать все то, что сам пожелает. Все то, что сам захочет. Он заполнит всю эту пустоту — он умрет.        Пламя распространялось с огромной скоростью. Дышать уже было невозможно.       Осаму мысленно просил того, чье существование не верил, чтобы Накахара не пострадал. От такого количества углекислого газа даже в небольшой промежуток времени плохо. А сколько этим дышит Чуя?       Он преодолел лестничный пролет, и побежал по длинному коридору в свою комнату — указание на нее оставил сам Оба, сказав про "детство свое". Он открыто заявил о ней, потому что Дазай проводил именно в этой комнате первые несколько лет жизни, которые он считал детством. Благо, комната была на втором этаже и оттуда был тайный ход. Как у всех аристократов — в случае пожара или же непредвиденных ситуаций, у хозяев особняка всегда был тайных ход.        А во время пожара в прошлый раз они не спаслись. Никто не спасся — огонь начал распространение и не дал никому пути отступления.       Дазай распахнул дверь собственной комнаты — ее невозможно запереть. Чуя, как и предполагалось, лежал без сознания. Было бы странно, если бы он сейчас кричал и звал на помощь — у Дазая давно уже слезились глаза, а дышать нормально он попросту не мог — горло будто бы охватило что-то колкое, как снаружи, так и внутри. Тело уже давно хотело остаться там, в коридоре. Отдаться этим бешеным языкам пламени, наконец-то погибнуть — Есано бы не вылечила его из-за способности, а если не может помочь она, то не факт, что вообще кто-то это сможет сделать.        Накахара все еще лежал в тех оковах. Железные, медные, свинцовые — не важно. Их возможно открыть. Возможно, если Вы Осаму Дазай. Наборы отмычек, что постоянно были при нем, тоже несли в себе смысл и пользу, как-никак.        Осаму медленно подошел к напарнику. Руки рыжего, поднятые вверх, сковывали цепи. Дазай уже давно держал руки в карманах, выискивая там отмычку — благо, она всегда при нем. —Чуя, выживи, - тихо говорил он, поднимая Накахару на руки.       Из комнаты было два пути — тайных ход и окно. Дазай остановился на первом варианте и, придерживая на себе Накахару, принялся свободной рукой разгребать плитку возле кровати — в паре мест за ней не было стены, а избавившись от одной можно было убрать остальные.        Дазай и Оба никогда не любили заморочистого интерьера, хотя все-таки обязывались иметь хотя бы изысканно сделанную гостиную. Но всем этим занималась Мисака, жена Обы, потому что ее муж был бездарен в подобного рода искусстве. Дазай сейчас мысленно поблагодарил женщину, его покойную мачеху, за то, что просто сделала этот ход не заметным. Скрытым. Удобным.       Осаму юркнул в проход. Он был невысокий, узкий, что пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой. Тут было сыро и дышалось куда легче, чем в самом особняке, туда не проник углекислый газ.        Через несколько минут они были на заднем дворе, откуда уже не составляло проблем выбраться. Осаму кинул беглый взгляд на особняк - крыло, где находился Чуя, горело алым пламенем. Стоило оказаться в безопасной зоне, брюнета передернуло, когда он положил на бок Накахару: отравление углекислым газом в большинстве случаев заканчивается летальным исходом.        Но рыжеволосое чудо без привычной шляпы на голове закашляло, вдыхая свежий воздух не отравленный газом. Сильная бледность немного отступала. Увидев признаки жизни, Дазай поспешил расстегнуть его рубашку, чтобы она не затрудняла дыхание. * * *       Чуя резко открыл глаза. Последнее, что он запомнил - сумасшедшего доктора с бензопилой в руке. Конечно, Осаму по секрету рассказал, как Есано лечит больных, но все же... Она последний садист в кубе, если не в сотой степени: довел до смерти? - Ну что же, можно полечить.        Хотя он все еще чувствовал сильную слабость - даже руку поднять не могу. А теперь пришло время оглядеться.        Потолок был таким же белым, как и во всех лазаретах, а стены - какие-то серо-молочные. Откровенно говоря, на их светлом фоне выделялась одна черная клякса - голова брюнета, который спал за столом напротив кровати. Стол был завален всем, чем можно: чашка с недопитым кофе (еще оставался запах), бумаги, документы, его галстук и шляпа Чуи и еще много канцелярии, в том числе ножик, но им даже вены не перережешь - только карандаши и точить.       Чуя закашлял, словно подавившись воздухом. А потом спохватился и хотел перестать, чтобы не разбудить напарника-мафиози, но, увы, было поздно и только что спящий юноша резко выпрямился и оглядывал комнату, не понимая, что происходит и куда бежать. Накахара усмехнулся: либо Дазай действительно отвык от работы мафиози, когда лишь из-за шороха можно было проснуться, либо он не спал уже... А сколько спал сам Чуя?       Осаму тряхнул головой и перевел взгляд на голубоглазого. Чуя, конечно, желал бы показаться незамеченным и попросту не разговаривать с Дазаем ни о чем, просто забыть, но уже было поздно. Брюнет с тяжелым вздохом встал и подошел к нему. На удивление, он присел на колени и облокотился на кровать, едва заметно улыбнувшись: — Даже не поздороваешься? - он заинтересованно разглядывал Чую. Накахара без шляпы — словно не Накахара вовсе. Слишком... иной и по-домашнему милый. Не тот мафиози, которого стоит бояться. Скорее похож на домашнего котика.        Чуя отвел взгляд. Нет, а кому верить? Его отцу, который как-никак, но воспитал и вырастил или же Дазаю, который не должен был врать? А что остается выбрать, кроме... — Нет. Не собираюсь с тобой общаться, пока ты не скажешь мне всю правду. - открытая ладонь сжалась в кулак. На удивление это вышло очень хорошо — слабости он не испытывал.        Дазай вскинул брови и подавил смешок: — Вот значит как... И что ты хочешь именно знать?        Рыжий закрыл глаза и медленно перевел взгляд на Осаму. Он почему-то казался опечаленным, а глаза выражали искренность. Хотя черт этого Осаму знает. Дазай как был лжецом и обманщиком, не знающего жизнь, так им и остался. Просто нет души. — Почему ты убил собственную мать? - Чуя решил, что все-таки задаст эти вопросы парню. Посмотрит, сможет ли Дазай ответить. А заодно и поймет, кто же врал.        Суицидник побледнел и тихо засмеялся. Словно тот мальчишка в его голове - искренне и по-детски. Он уткнулся в руку Накахаре и потерся об нее носом, словно маленький ребенок, что требует ласки от матери: — Ты похож на нее. Потому и убил.        Захотелось резко отдернуть руку и как следует дать пощечикну. — Зачем?        Тишина.        А спустя минутное молчание, Дазай едва коснулся языком его пальца, уголки его губ дрогнули в мимолетной улыбке: — Мисака пырнула в нее раскаленной кочергой. Она мучилась в агониях, не могла успокоиться и постоянно плакала. Скажи... Ты бы хотел жить, когда у тебя вся спина сожжена дотла и видны белеющие кости? Ты бы хотел кривиться в агониях от ожогов и крови? Я не думаю, что да. Она просто прочла мне в последний раз сказку и протянула нож, с просьбой избавить меня от мучений... — Осаму уткнулся в руку Чуи окончательно. Накахара мог почувствовать влагу, словно Дазай... Плакал? Он действительно сожалел? Дазай Осаму... Не плакал при нем никогда. Казалось, он не умел...        Осаму всхлипнул: — Я действительно не хотел, чтобы ей было плохо. Не хотел... Не хотел, не хотел!       Рука Чуи потянулась к его волосам, но вспомнив о своем презрении к парню, он отдернул ее. Слишком сильное отвращение к напарнику. Как бы то ни было, он убил мать. Законы мафии не запрещают этого, но все же... Мать. Чуя сделал так же, далеко-далеко в прошлом. Она его не любила и использовала. Но Муцуки любила сына. Заботилась о нем и попросту была матерью, а не барышней, в погоне за деньгами. — Ты меня ненавидишь, Чуя? За то, что я люблю тебя... От части, ты действительно прав — я теряю все в момент обретения. Прошу, прекрати. Уйди из моей жизни, чтобы ты был счастлив...        Свободная ладонь все же дотянулась до его волос. Они были мягкие и немного вьющиеся, приятные на ощупь. Дазай редко посещал парикмахера (вообще такого, кажется, не было), постоянные завитки всегда спасали его. Будь его пряди обыкновенно-прямыми, то тогда это сказалось бы на его внешности в целом. — Прекрати, - тихо прошипел Чуя, схватив его за волосы и оттянув голову назад. — Ты не тот Дазай, которого я знаю. Какого черта ты решил показывать мне свои чувства? Где та сильная личность, непоколебимая никак и ничем?        Осаму широко распахнул глаза. Казалось, этой сильной личности не.... Он посмотрел на Чую, едва дрогнув уголками губ: — Я никогда не был сильным. Всегда имел чувства. Представляешь, моя мама говорила мне также. Она говорила, чтобы я не показывал миру то, что чувствую. То, что происходит у меня внутри. Одна она могла меня остановить, кажется. — Мне все равно. Дазай, ты лжец. Не знаешь ни черта в этой жизни, от того и пытаешься поскорее избавиться от этого ужаса, который тебе просто не дано понять. Ты далеко не одаренный гений, ты всего лишь тот, кто ничего не может и не умеет. Прекрати.        Осаму застыл и смотрел на Чую. Ошарашенно и... Его глаза действительно слезились?        Чуя оттянул его голову еще немного назад, что стало отчетливо видно кадык. — Скажи мне, зачем ты сжег свой дом? — Оба мертв.- сухо ответил брюнет. Рука Чуи дрогнула и отпрянула от брюнета, с некой брезгливостью.        И так, как итог: постоянные издевательства сломали детскую психику Осаму, от чего он исключил постоянный рацион эмоций на людях и показывал все, что чувствует только матери. Его растили как непревзойденного мафиози, кем он и является. А после, в один из вечеров, он спалил свой дом, убив его жильцов, хотя в живых остались только двое.       Оба, в свою очередь, после пожара захотел вернуть жену и создал книгу, что способна возвращать мертвых к жизни. Увы, это у него получилось сделать лишь на половину: книга лишь материлизовала тело, а вот мысли и действия были под постоянным контролем того, кто воплотил. А вот чтобы книга создала человека, не зависимого от нее и способного мыслить разумно, надо принести жертву, ведь так? Ведь нельзя просто написать желание и оно сбудется? — Чуя, ты верно мыслишь. - Дазай смотрел на Накахару. Кажется, к брюнету вернулось самообладание, теперь его взгляд был пронизывающе холоден, а на губах красовалась та самая ухмылка, хоть и едва заметная. — Мыслю? Ты просчитал все, что я мог подумать? - тогда какой смысл вообще говорить, если кареглазый способен выстроить цепочку его, Чуи, мыслей? — О, ну что же. Обмен душ в этой книге таков: надо пожертвовать не менее дорогим человеком, чтобы вернуть мертвого. — Тогда я примерно понимаю, какие были отношения у него и Мисаки. Такие же садистские наклонности в смешении с мазохизмом.       Дазай засмеялся. Как бы паршиво не было, Чуя не особо и злился: ему, кажется, было вовсе плевать на его прошлое. И вероятно он не помнит о том, как попал в горящий особняк, но помнит, что ему рассказал его отец. Своеобразный замкнутый круг: помнит то, что не надо.        Накахара передернулся, осознав смысл сказанной однажды фразы: — Погоди, Дазай... Ты действительно убил Цусиму?       Осаму усмехнулся.        Вероятнее всего, Осаму просто был в ярости и сделать так надо было давно. Он знал, где скрывался его отец, а еще знал, что Мори охотится за книгой. Ведь изначальной целью Дазая было умереть, но перед этим — Искоренить эту книгу, чтобы никто не смог с ней "поиграть". А ее создатель - его отец, человек, со схожим мышлением и аристократичными нравами. Конечно, это называется "повезло", но кого это волнует? Повод отомстить за испорченное детство и, так уж и быть, убить, как и его жена убила Муцуки. Кочергой в его, обгоревшую от пожара, спину. — Жестокий ты, Дазай-сан, - тихо хихикнул Огай, закрыв стопку с какими-то документами. Не то, что он действительно читал их, но все-таки стоило хоть кинуть на них взгляд. — Кажется, в Ваших интересах было найти ту книгу, - улыбнулся Дазай. Он никогда не выходил из тени, во время разговора с доном. Блестели лишь его глаза. Яркие, словно два огонька.        Мори отчаянно вздохнул и прислонил ладонь к щеке, лениво осматривая подчиненного. Дазай вновь был холоден, неприступен и как обычно, жаждущего крови. — Кажется, ты на меня злишься за смерть Сакуноске.       Мягко сказано.        Он отошел от постели Чуи: — Предлагаю тебе как следует отдохнуть, а после пойти в последний бой этого кошмара, - и веселой походкой выход из лазарета, забрав с собой чашку кофе.