С девятиэтажной сцены

Слава вернулся с улицы, и когда полез за стойку, не снимая куртки, тронул Генин локоть. Они зависли на секунду – смотрели не друг на друга, а в какую-то одну точку, мимолетно, голова к голове, и так безжалостно очевидно стало, что они плывут в одном мыльном пузыре. Умильно до жопы. Слава попросил: - Пятьдесят. Чуток охрип с холода. Бармен взял бутылку «Столички», но Гендос сказал: - Абсолют, пожалуйста. Тут же полез за баблом в карман – это на случай, если кто не понял, что он здесь самый сытый и вообще в порядке. - Да ну нахуй. Ты сказал это достаточно громко, чтоб на тебя посмотрели, и двинул на выход. Слава посмотрел. Взгляд был мягкий, будто летняя пыль, едва подсохшая после дождя. Так хотелось верить, что он значит – «Федя», «Ну не переживай так!», или даже - «Останься», или хотя бы - «Да брось ты», но он, скорей всего, не значил ничего, кроме «Бедный наш ебанат Букер». - Бедный-бедный Букер. Потом, когда и это ушло, ты по его жалости начал скучать. После баттла Семнашка была набита битком, не продохнуть, но к двум народ рассосался. уехали VSRap и Лемма с Вронским, за ними свалили еблоторговцы, Джарахов свинтил на другую тусу и ты пытался вспомнить, есть ли там у тебя знакомые, Алфавит кинул клич и забрал человек пять в стрип, в том числе Саню Рестора. Ты смотрел сториз на улице. Мерзли пальцы. Нашел Никитин номер. Какой там адрес – давайте сюда ваши сиськи, телки берут мелочью чаевые? - Федя! Плохо было то, что вышел за тобой не Слава. Хорошо – что вышел хоть кто-то. Ты еще на сезоне заметил: когда Гена психовал, у него дергалось левое веко. В камеру было не видно, но во время баттла это его выдавало с головой. Той ночью на Лиговке нервный тик у Гендоса был сильней, чем когда вы стояли в паре. И он смотрел мимо тебя, тоже один в один как на вашем баттле. - Мы с тобой дай бог поздоровались – хули происходит? Пришло новое сообщение: Никита скинул адрес на Староневском. Ты прикидывал: Слава разозлится, если ты сейчас Гену обидишь? - Ой, знаешь что? Иди на хуй, Гендос. Серьезно. - Охуеть. Глухая стена, дворы на Лиговку, народ выходил курить на другу сторону. Ты решил: если Слава разозлится – за это – тем более, блядь, оно того стоит. - Ты пиздец заботливый, да? «Абсолют, пожалуйста». - Ты новости про паленую водку слышал? Говорили же, что безопасно – - Завали ебало! - …только с импортным акцизом – Гена сам себя перебил: - Какого хуя ты развыступался? - Он месяц подряд долбил, как сука, когда ты свалил. Гена был единственным известным тебе чуваком, который реально «повышал голос», а не «орал». - Я здесь каким боком? Даже когда он злился, даже когда психовал, звучало ровно и уверенно. Только вот глаз - дергался. - …А потом передоз схватил, и Денис его, блядь, в слезах откачивал! Он в Бехтерева провалялся до мая. И вот что забавно, Ген. Я у матери занимал, чтобы вкинуть на лечение. Ден пока двадцатку собрал, перед самым сезоном, охуел до донышка. А ты где был тогда со своим баблом? «Абсолют» - блядь –«пожалуйста»! Злой азарт из него вышел в секунду, и Гена больше не казался врагом, он казался заебанным и придавленным, и ты вроде как вспомнил, что вы – вроде как – не чужие друг другу (были не чужие, и так только ты считал), но он проговорил: - Я не знал. И желание тормознуть исчезло в раз. - Ну конечно, не знал! Ты ж у нас такой стал пиздатый. Это ж блядь не барские дела! А Гена больше не оправдывался – и даже не орал. - Все сказал, что хотел? - Это ты за мной пошел, между прочим. - Ну а теперь заткнись нахуй. Я Славу видел на траве, на винте и на герыче. А сколько раз он бросать собирался, я с калькулятором не посчитаю. Спойлер хочешь? Чо-то как-то не задалось. У Гены в лице была опасная сосредоточенность, и ты бы с радостью сделал ему хуево, зато он тебя готов был похоронить. Гена вообще всегда был большой мастер забегать в тир с гранатой. - Может, это потому что ты такой прекрасный? - Сука, серьезно? К вам подошла какая-то телка: - Ребята?.. Гена обернулся к ней – резко, подумал, что свои, что вас спалили. За ней, метрах в пятидесяти, стояли еще четверо каких-то чуваков, но все не ваши. - Да? - А – извиняюсь, а 1703 где здесь? - Вход закрыт сегодня. Она мялась: не поверила, что ли? Гена тяжело дышал и ждал, пока она свалит. Ни его, ни тебя не узнала. Эта девочка смотрела Основу – если смотрела Версус вообще. Свалили. Гена продолжил в два раза тише – и стоял теперь в два раз ближе. - Я виноват, что он торчит, да? А чо, а у кого-то его остановить получалось? Где, блядь, этот супер-герой, я ему лично хуй отсосу! Слава, кстати, говорил, что Гена сосет плохо. Ну, как. Слава написал ему за три дня до своего концерта, и Гендос ответил, что не попрется, у него концерт в Минске в тот же день (и тур по двадцати четырем городам, хуесосы, распланирован полгода назад, кто вообще вам сказал, что когда камеры выключена, Rickey F-звезда фрешблада найдет время на вас?). Слава закис, и Ваня сказал: «Да не переживай, чувак. Плюс, ты сам говорил, что сосет он так себе». У Гены с каждым годом становилась все шире жопа, плотней брюхо, у него были мягкие бабьи щеки, он похож был на ухоженную жирную телку, а жирная телка есть жирная телка, ухоженная или нет. Но рот у него был красивый. Слава думал, что красивый. Даже при том, что этим ртом Гена плохо сосал. Неужели он был настолько красивый, чтобы въебать двойную и тихо отъехать? Неужели настолько красивый, чтобы через полгода сидеть с ним рядом, голова к голове, в мыльном пузыре, и ждать его на свой концерт? - «Я от него свалил» - а чо, мы типа вместе жили что ли? «Я его бросил, он, бедный, так плакал, что чуть не сдох» - а лучше б я сдох, да? Не, как бы, так – понятно, что вам так кажется, вы так видите, вам-то на меня похуй должно быть, но от меня-то чего требовать, чтоб мне тоже похуй стало? Я, конечно, блядь, извиняюсь, но почему-то мне кажется, что вот никто из вас особо не ебет, чо там у нас происходило и кто где налажал. Так что - по моему мнению скромному - можно и подзавалить ебальники немножко. - То есть Слава тебе тоже сказал, что ты мудак, короче? Гена опустил взгляд, но не потому, что почувствовал себя виноватым, и не потому, что ты смутил его. От его улыбки, короткой, почти незаметной, тебе стало не по себе. - Слава мне много чего сказал. Если еще точнее, Слава крыл его хуями на все лады больше года, у вас в конфе, с тобой наедине, на пьянках с чуваками, в сети, во сне даже, ты сам как-то раз слышал. Но эта Генина улыбка каким-то образом была сильнее и важнее всего, что ты мог вспомнить, и ты очень хотел сказать «не честно» и послать Гену нахер, но это ничего бы не изменило, и вы оба отлично это понимали. Гена добавил: - А Чейни не пришел все-таки. Жалко. Ты не сразу понял, что это ответ на твой вопрос (а кто тебе, Гена, сказал, что ты мудак?). Потом почувствовал себя так, как будто тебя обокрали. - Это ты блядь свои оправдашки-пидорашки для него репетируешь? - Да и то зря, в общем. Он демонстративно – мразота жирная – глянул на apple watch, и ты не стал напоминать ему второй раз, что это он за тобой выперся на мороз, но только потому, что это не сработало в первый. - Не, погоди, погоди. А о чем тебе с ним пиздеть-то? Ты ж ничо такого, не съебал, как крыса, никого не кинул, весь стоишь в беленьком… - Это наши дела. - Это наши общие дела вообще-то. Если ты не понял еще. Гена смерил тебя взглядом, сдерживая лыбу, как будто надеялся, что ты сам поймешь, где обосрался, и не надо будет больше за тебя краснеть. Потом положил тебе ладонь на плечо. Ты ее, конечно, тут же сбросил. Он поржал. - Федь. У нас никаких нет, блядь, общих дел. Он вроде как хотел уйти – но тут же развернулся обратно (пиздец театральщина, дешевые понты). Достал котлету из кармана. - Раз, два, три – сколько, столько было? Больше? Потом все бабло полетело в снег, тебе под ноги. Даже как-то обидно было, что Гендос вот так повторяется, на баттле с Сином номер уже отработало. - Отдай своей маме. Деньги мокли. Ты не подобрал. Он вернулся в Семнашку. В голове, по сути, вертелась одна мысль – видимо, «Абсолют» Слава будет пить за свои. Об этом думать было проще, чем о том, почему Слава так и не вышел за вами. Но ты, конечно, думал. Не мог перестать ни на день. Уже потом до тебя дошло, что это было самое близкое к разговору по душам, из всего, что у вас с Гендосом происходило за этот больной год, и ничего получше уже не предвидится. С Геной познакомились на оффлайнах в 2011, ты потом считал. А впервые встретили зимой 14-15, на втором сезоне, на самом старте, и, оглядываясь назад, ты видел, что «понял все не так» с самого начала. Гена на проекте был чужим – то есть еще более чужим, чем ты, - старался понравиться, хотел общаться, много респектовал, знал твои ебучие треки и делал вид, что они ему по сердцу, говорил с тобой так, как будто ты был достаточно важен, и как-то так получалось, что вы оказывались рядом в толпе и в баре, приходили на одни и те же вписки, тусовались в сторонке (он – больше, чем ты) в одних и тех же компаниях в Питере. Как-то так получалось. Так лестно, так освобождающе было общаться с кем-то, для кого ты стоял на ступеньку выше. Он говорил: - Чувак, это реально круто. Ну, в смысле, я к тому, что ты не сдался после первого раза и снова подал заявку. Я после этой хуйни в Москве не знаю, как вообще снова в круг выходить… А ты наставлял его, что нужно смело следовать за мечтой и не отпускать свое, похуй на толпу. И ты был так сильно занят своей мечтой, что вообще не увязывал его приезды, его общенье со Славой, ночевки в Славиной квартире, брезгливое раздраженье Дениса – и далекую, бесплотную идею ебаря, который вроде как у Славы был. Сказать по правде, ты почти убедил себя, что это вранье, мешали только периодические срывы, когда дела у них со Славой шли совсем плохо, наркота, дыры в венах, синяки у Славы на руках, его мутные пустые глаза, Сонин ласковый треснувший голос, легкий бег ее холодных пальцев по твоей спине, балконная дверь, которую Слава за собой захлопывал, отвечая на звонок, телефон, который он бросался в панике искать по комнате, только-только услышав рингтон. Ты не знал, как они жили. Слава тогда о нем не говорил, это было вроде как унизительно: для Гены – для Славы, может быть, - не для тебя. Ты не знал, как они жили, это правда: не считая того, что они жили хуево. Понемногу ты начинал ненавидеть уебка, который торчит в своей Москве, мотает Славе нервы, вырубает трубку, кладет на него хуй, не может посадить свою сраку на поезд и приехать, когда ему плохо, когда ему нужна помощь. Ты столько раз думал, что был бы гораздо лучше, только бы выпал шанс. Ты бы о нем позаботился. Ты никогда и ни за что не причинил бы ему вреда и не бросил бы его одного с самим с собой, опустошенного, разрушенного. В квартире была чужая чашка. Чужая зубная щетка. Отдельный комплект белья. Одеяло, которое тебе нельзя было брать. Таблетки от кашля и нурафен, чтоб снимать головную боль: тоже не про твою честь, даже с лютого похмелья. Он купил Славе зимнюю куртку, и когда Денис с пьяных глаз уронил уголек Славе на рукав, Слава шарахнулся в сторону, отряхивался и затирал парку снегом, и это был первый раз на твоей памяти, когда Славу вообще ебали вещи, которые можно купить за деньги. А у него на кухне ты читал Гене свои тексты с Юности, и Гена помогал подбирать синонимы, чтоб удачней входили в размер. И на этой же кухне Слава плевался ядом на его баттл с Лодосом, а ты защищал его до хрипоты и доказывал, что он нормальный парень, с ходу так выступить – это как бы уровень, он интересно делает, подрастет, будет совсем крутым, и не похуй ли на маску, в сущности, и Гена же свой, хули не поддержать братишку. Слава покачал головой и больше не смотрел на тебя, потому что за твой долбоебизм ему было стыдно. Ты пошел на Фрэшблад, потому что от Гены в Семнашке у Славы бомбило, и это стоило всего на свете, это значило, что Слава хочет быть на его месте. По крайней мере, так казалось тогда, казалось, что что-то получится доказать, удастся его пронять, если ты пройдешь в турнирку. И Гена говорил, что решился пойти на новый сезон из-за тебя. Из-за того, как ты раз за разом поднимался из говна и упрямо пер в гору. А ты держал в голове, что, отправляясь в одиночный поход со СловаСпб, ты все-таки будешь на Версусе не один. Это потом как-то так оказалось, что он не встанет с тобой в один кадр, не даст тебе фит и не пойдет с тобой тусить, потому что есть гримерка Мирона, Джуб и Алфавит, СД и Димаста, и причем тут ты. Ты оправдывался и спорил, пока Слава устало не попросил тебя заткнуть ебало, но суть была вот в чем: да, допустим, это из-за тебя Гена узнал про вашу хуевую мелодраму. Ну то есть как. Был Старухин стэнд-ап, ты пообещал подогнать травы, а потом тебе позвонил Слава и попросил приехать: - План такой. Я наебенькиваюсь в щи, можешь присоединиться. Они две недели, как разбежались, и ты смертельно за него боялся. А еще ты ждал, что он позовет тебя. Не «наебенькиваться», а по-настоящему. Ждал каждую минуту. Теперь, когда не было ни оговорок, ни звонков, ни чужой кружки, - ты был готов занять чужое место так, чтоб ему никогда не пришлось жалеть. Но дверь в Славину квартиру оставалась незапертой каждую ночь, что он проводил дома, сколько вы с Денисом ни уговаривали его прекратить так делать, и ждал он не тебя, даже когда тебе прилетали подачки. Ты подбирал их мгновенно, как бы там ни было. И ты поехал. Гендос добрался до места, не обнаружил ни тебя, ни травы, и начал посылать сигналы в атмосферу. Ты извинился и сказал, что не придешь. И так мучительно хотелось рассказать кому-нибудь (рассказать другу), что вокруг тебя творится, а повод выдался такой удачный, что дальше ты написал: «еду к Славе» «там пиздец» Гена спросил – тут же: «Что с ним?» И ты ответил: «да, блядь» «ну такая хуйня» «вот я не понимаю что-то, или надо быть мразотой конченной, чтоб молча кинуть человека?» «еще на праздники» А потом он не отвечал долго. Он, как выяснилось, был в основном занят тем, что вынимал Славу из чс, звонил ему и орал на него в том плане, что Слава - ебанат, который треплет языком о том, о чем им обоим вообще-то на хуй не надо распространяться, и мало того, выставляет его виноватым, и это совсем ни в какую степь, потому что, в сущности, Гену должны бы канонизировать за то, сколько он терпел Славину поебень. Потом пришло сообщение: «Федь, знаешь что? Иди-ка нахуй, блядь» Ну а потом ты добрался до Славиной квартиры, и ждал, что, в логичной последовательности, хуев развесят уже тебе, но Слава был спокоен и созерцателен, свернул косяк, дал тебе прикурить. - Букер. Он вяло рассматривал комнату за твоей спиной, коробки от дошика, бутылки и шмотки, ему было тоскливо что начинать, что продолжать этот разговор, а ты видел, что у него глаза заплаканные, но об этом было как-то совсем странно думать, и ты убеждал себя, что это от травы. - Ну, типа. Не пизди особо. Оладушки? Он положил на табуретку ноги, на большом пальце порвался носок и торчал грязный ноготь. Слава поднял с пола бутылку и допил, как воду. - Да, и. Короче. Ну типа. Гена волнуется чо-то там за ваш баттл, вся хуйня… Это, в общем, было главное, за что волновался Гена. И все, о чем Слава с тобой хотел поговорить. Больше ни объяснять, ни рассказывать ему тебе было нечего, и ты пообещал, что не будешь трогать эту тему под камерами (естественно), а Слава смотрел на тебя тоскливым долгим взглядом, и в итоге забил. Он заснул под «Клан Сопрано», и ты бы в любой другой день остался с ним и прилег к нему на диван, но в тот раз почему-то не смог, а потом он день за днем не поднимал трубку, это был первый Новый Год у мамы за столом с тех пор, как ты закончил школу, и третьего числа ребята собирались бухать в Моде, ты приперся в двум, когда там не было никого, кроме Дэна с Берсерком, и Дэну еще пытался дозвониться Антон Забэ, вот как давно это было. Денис положил телефон экраном вниз и попросил бармена Сеню сделать музяку погромче, а ты сказал: - А можно Отель Калифорния поставить? И Дэн посмотрел на твое мятое, мертвое лицо, а потом кивнул ему, и Eagles играли три с половиной часа. Тогда же Денис купил тебе из бара бутылку бурбона, потому что ты на порцию стал считать мелочь, и Сеня сказал: - Да ладно, ребят, могли бы и своего дернуть, я б отвернулся. В смысле, что могли притаранить и из магаза, раза так в три дешевле. И вот ты сидел за столиком, пока Дима с официанткой (ты назначил ее красивой, хотя особо не рассмотрел) наматывали на рупор гирлянды, пил бурбон, не снимая пальто, чтобы выглядеть круче, представлял себе океанские волны, которые бьются о белый песок в Малибу, и думал о том, что тебе двадцать лет и разве твоя история могла стать еще мощнее? Не бывает хороших фильмов про счастливых людей и больших путешествий без больших потерь. Пришел Абба и за десять минут заебался слушать Отель, но Денис сказал ему: - Оставь. И все вместе это значило, что твоя семья на твоей стороне. Потом, правда, у тебя была пара мыслей насчет того, что Абба Денису просто нравился еще меньше, чем ты, но ты эти мысли отбросил. Славы не было на новогодней пьянке, и ты до пяти утра танцевал с Юлькой, надел на нее свою шляпу, она хохотала, ты путался в ногах, и когда ты обнимал ее, тебе казалось, что утро смоет с песка все, что ты не хотел на нем оставлять, а завтра все будет хорошо, и просто, и светло, и когда вы курили на снегу у входа, она погладила тебя по волосам. - Федь. Чо с тобой творится, балбесище? А ты признался: - Я не знаю. И тут выболтал ей все, чего выбалтывать было нельзя. - Ну-ка блядь – встали, нахуй! Встали, я серьезно – ну как бы – блядь – ну давайте еще блядь вы тут сраки отморозите, блядь, с праздничком, заебись учредили. Юля подставила Денису свою сигарету, чтобы он заткнулся, и он жадно, в несколько приемов затягивался, пока не докурил ей до пальцев. Она бросила окурок, присосалась губами к ожогу, Чейни нагнулся, чтобы подобрать для нее снег с сугроба, и не мог попасть по нему ладонью. Ты хотел помочь и в итоге приземлил в сугроб вас обоих. Вы валялись, глядя в дымное черное небо, Юлька сгребла снег рядом с тобой и бросила на вас сверху. Ты заржал. У Дениса были красные щеки, он смущенно улыбался и пьяно мотал головой, не в состоянии толком подобрать слова. Ты не спрашивал, что он думает – о том, что у вас случилось, - это было бы дико и странно, но в тот вечер ты почувствовал, каково это: когда ты прав – и с тобой не правы, в чужих глазах, безоговорочно. Слава не пришел на ваш с Геной баттл. Пришла она. Юлька стояла у тебя за плечом, и ты честно списался с Геной заранее, чтобы обсудить детали, оговорил формат и еще раз пообещал не говорить о личном и не говорить лишнего, но Гена и тогда был мастером забегать в тир с гранатой, ему хорошо давалась игра слов, и ты заебался считать Славины упоминания, которых вроде как не было и не к чему было придраться. Потом было: «Как-то ночью Букер кончил внутрь. Ведь секс был жесткий и жаркий. Потом смахнул пот со лба со словами: - Фух,как хорошо,что мы парни» И стало очевидно, что намеками дело не ограничится. «Да, ты влюбился в петуха и кричишь: - Айм ин лав виз э коко. Но не хуяришь «первый»…» Охуеть, а должен был? И на сладкое: «Так быстро вливаешься в разные тренды, Что если у нас легализуют однополые браки, То ты первым побежишь отсасывать члены И хвастаться этим». Ты стоял, заложив руки за спину, и Юлька, обычно не сентиментальная, скованная и отрешенная при толпе, сжала твою ладонь, до боли. В голове оборвался хаотический бег мыслей. И ты решил, что эта последняя предъява – единственная, в общем, на которую стоит ответить. Тогда казалось, что ответил. Гордился собой даже. Повел Юльку праздновать. Выяснилось, что нет денег. - Букер! Она очень ощутимо щекотала твои бока, и ты пытался стряхнуть ее руки. - Устройся-на-работу, ебанатище! Вы пили пиво в Бургер Кинге и она надела тебе корону набекрень, а потом долго и нервно сворачивала грязную обертку от съеденного вопера, и наконец сказала: - Ты все сделал, как надо. Ну, кто-то должен был, в конце концов. Но тебя это явно не убедило, поэтому она пригляделась к тебе внимательней и добавила: - Хорошо, что Славка это увидит. Но Слава сказал, что это самый пидорский баттл на его памяти и он не будет смотреть. На самом деле, смотрел, конечно. И не услышал того, что ты не смог сформулировать впопыхах, цепляясь за Юлькины пальцы, собирая из обломков и робких душевных движений фристик вместо своего готового парта. Правда была в том, что если бы легализовали однополые браки – да, ты пошел бы и купил для Славы кольцо. - И встал бы, нахуй, на одно колено, и под Дегенеративное искусство пообещал, что блядь пока смерть не разлучит нас. И мне похуй, блядь, что кто-то там подумает или спизданет, вот вообще похуй, серьезно, типа – - Федь, спокуха, давай еще бутылку разъеби. - Бля – ну как бы. Ну ты же понимаешь, про что я? Ну чего ты тогда? Ну просто как бы – бля. Он заслужил, чтоб с ним не стыдно было рядом стоять. Да, блядь, как бы – ну, короче, да – чтобы этим хвастаться можно было. Нахуй, я бы из окна орал, что мы ебемся, если б он был разрешил как бы, и… - Все, все, спать пора. Сладко спать, у тебя уже – Букер, нахуй, - уже носом клюешь вон. Все, я не поволоку тебя, пошли, пока ходишь. Это все ты уже рассказывал Юльке почти через год, пятого ноября 2016 года, если точнее, и рассказывал потому, что на самом деле надо было сказать ей совсем другое. Ты бухал с Варабом в Москве, когда завертелась Славина охуенная история с чеченцами, и въезжал в нее дольше всех потом, а когда он тер страницу и обзванивал знакомых, ты еще был совсем не в курсе, и где-то в это время тебя набрал Антоша Забэ и спросил: - Слухай – Федос? – я тут стою, короче, у заведения Маяк. И в жопу пьяный Гнойный спит у стеночки. Он же по старому адресу сейчас, да? А то его б отсюда прибрать, обнесут еще или замерзнет к хуям… Ты без вопросов и сомнений назвал Славкин адрес и рубанулся спать, а потом начисто забыл об этом, и через трое суток на записи пилота у Дениса болело сломанное ребро, Славка выглядел виноватым, пока не догнался и не начал на него выебываться, а после съемок они вышли в курилку переговорить, и раньше, чем ты успел вмешаться, Денис двинул Славе по зубам. Вы с Сеймуром их растаскивали, но никто уже не лез в драку. И оба свалили, а вы остались в глубоком ахуе, ты вытягивал из Умнова подробности, выяснилось, что к Славе на хату вломились, что он съебывал в Москву и мог пропустить съемки, что вернулся, потому что на Дениса напали на улице, возле Семнашки, и что в итоге ТНТ попросило исключить его из числа участников на пилоте – ну, чтоб без лишнего шума и без лишних проблем политического толка, - а Денис не стал с ними спорить. На следующий день Юлька тебе позвонила в районе двух и сказала, что очень нужно накатить, ты согласился, и вы влегкую убили 0,7 под огуречный спрайт, а потом ты начал ей объяснять, как сильно ты любил Славу, чтобы не объяснять, как сильно ты обосрался и как все, что случилось недавно, случилось, по сути, из-за тебя. - В каком смысле из-за тебя? Ее чужой и резкий голос. Ты взял короткую паузу, чтобы поблевать и окунуть под кран голову. Она выключила тебе воду. - В каком смысле из-за тебя, ты что конкретно сделал? - Я сказал… - Федя! Букер. Федор Игнатьев. Давай, нахуй, приходи в себя. Что ты сделал? - Я слил Славин адрес. Ты не понял, она ударила тебя, чтобы ты слегка протрезвел, или все-таки потому, что в этот раз твою сторону решила не занимать. Потом она ударила тебя еще раз. - Ну чо ты… Юлька – ну блядь! Знаешь, уже… - Раздупляйся. Сейчас же. - Блядь, ты пользуешься, что девушка – - Ебало завали. Что и кому ты сказал? Федя? Что и кому ты сказал? Ты слышал шум, как будто где-то работал двигатель, и ее голос доносился издалека. Ты сел на кафель и смотрел на свои мокрые руки, она тряхнула тебя за плечи, и ты ударился головой. Толкнул ее. Не помогло. - Федя. Это пиздец важно. Соображай. Ты медленно выговорил, ее лицо расплывалось перед глазами: - Я накосячил. Что еще ты хочешь? А потом ее голос – флоу-пулемет, блядь, - вернулся и вдарил тебе по ушам. - Кто спросил у тебя адрес? Телефон его какой? Как его зовут? Федя! Федя, Славу покалечить могли или ебнуть. Ты этого добивался что ли? - Нет… - А кто? Федь? Короткое странное воспоминание: к языку прилипла чешуйка от попкорна, с мамой, дедушкой и сестрами ходили в кино, у тебя увели колу, а мама сказала не ябедничать на девочек, «Турецкий Гамбит» шел в Колизее, его еще не переделали, это, кстати, был первый раз, когда ты видел геев на экране, убогих и нелепых, сестры хихикали, ты тоже, это было так смешно и глупо, чужое смущение, стыд и страх, а потом Фандорин спрашивал в притихшем зале, так, как будто это было важней всего на свете, «Лунц, кто ВАМ дал эту записку?», и тут же пуля попала в мальчика, который тогда казался большим и взрослым, он хрипел и задыхался, но Фандорин продолжал спрашивать, пока кровь толчками выходила из горла, и бросил его в итоге под динамитной шашкой, потому что с хуя ли его спасать и что там беречь. Ты сел ровнее на полу в ванной и сказал Юле: - Мне позвонил Забэ. Она закрыла глаза и на всякий случай перевела дыхание. - Федя. ЗАХУЯ ты Славин адрес дал ЗАБЭ? Ты начал путанно объяснять, но она не слушала, искала свой мобильник, ты поплелся за ней в прихожую, она сбросила на пол куртку, потом рванула на кухню, пустая пластиковая бутылка упала со стола, улетел пакет с чипсами, она нашла трубку за занавеской у пепельницы, ты уже знал, кому она будет звонить. - Ты скажешь? Юлька сделала жест в том смысле, что «ясен пень, блядь, скажу», и ты добавил: - Про меня. Она зажала ладонью трубку: - Ты соображаешь вообще? Тебя нахуй похоронят. Не вздумай еще. А потом ей ответил Берсерк (ты удивился), и она, не краснея, скормила ему байку про бухого Прайма, который распиздел Забэ адрес, а потом в невменозе каялся ей и спрашивал, есть ли шанс вернуться в семью. Но запомнил ты вот что: Берсерк побеседовал с Забэ. Подробно побеседовал. И даже с месяцок Антоха не возвращался на стрим, пока сходили пиздюли. Но на этом вопрос был закрыт. Он вел площадку, выходил в эфир, корешился с Яном, тусил с ребятами, и никто за это не выхватил бан, и ты даже не помнил терок на тему, и Денис при его упоминании делал вид, что он не знает, кто это, но его история продолжалась, он хайпил, делал бабки, жал те же руки, что Денис и Слава, ходил довольный и целый, и это близко не походило на «похоронят», но почему-то ты не сомневался, что с тобой было бы иначе. В марте, после того, как ты налетел на Дениса, ты проснулся к закату, шумела вода на кухне, Юлька мыла застоявшуюся в мойке посуду и агрессивно ставила тарелки в шкаф, а ложки кидала в открытый ящик, лязг стоял жуткий, ты подумал, что она просто могла бы тебя разбудить, сушняк был убийственный, болело все тело, отравленное, высохшее, фильтр был пустой, она сказала, не оборачиваясь: - В чайнике есть остывшая. Ты, наверное, должен был извиниться, она милостиво ждала, но вместо этого – напившись, вода потекла по шее и залила футболку, - ты спросил ее: - Ты все-таки рассказала? - Что, блядь, и кому я должна была рассказать? Или ты решил вслепую поудить: вдруг я тоже где-то накосячила, авось прям щас начну оправдываться? - Про звонок Забэ. Ты сказала Денису. Она глянула на тебя через плечо и спросила настолько спокойно и облегченно, что не поверить ей было невозможно: - Не проспался, что ли? - Тогда почему он меня ненавидит? Юля повернулась к тебе. Струя била из крана, давило на виски, ты на всякий случай сел. Она вернулась к мойке: - Вот именно. Ты смотрел на ее сутулую мягкую спину. Она не хотела мять свою блузку Шурыгиной и спать легла в твоей футболке. В Витиной футболке, на самом деле. Ты подумал о том, насколько ее духи перебьют запах. Потом – о том, кто заплатил за ее цирковой костюм. - Ты видела у меня синяки? Ну, типа. Когда мы встретились? - Какие? - На вокзале, когда Денис приехал. Ну, когда все рванули его встречать… не помню… шестого? Короче, не суть – на перроне? - Было темно. - Ты видела. - Ок, дальше что? - И Денис видел. - Наверное: не слепой. - Ты ж знаешь, откуда они, да? Ну, как бы. Ты бы иначе спросила. - Был неподходящий момент. - Типа весь месяц, да? Она отпустила тарелку и та грохнулась на дно. - Федь, а ты как, мне звонил что ли? Мы, может, виделись? Я не знаю, ты, может, спрашивал, как дела у меня? - Если бы тебя ударил кто-то… - Ты б в душе не ебал! Ты подвинулся к столу и стал перебирать пивные бутылки, чтоб найти остатки. - Ой, бога ради… - Федя! Сюда смотри, блядь. - Слушай, короче, ты так со мной, ну, типа, общаешься сейчас… - Денис вернулся в Питер, да? - А? - Денис вернулся? - Ну вернулся – и? Ну? Чо, типа?.. - Я уехала за ним в ноябре. В ноябре, нахуй! Мы приехали в марте, ты мне ни здрасте, ни насрать на вокзале не сказал. Ок – похуй, блядь. У тебя дел своих до жопы, не вопрос. Но заткни хайло и не смей мне здесь пиздеть, что с тобой дружат невнимательно и всю вот эту сраку, слушать не хочу, обиделся он, блядь. Она быстро, нервно вытерла руки о край футболки (полотенца на кухне у тебя не было), потом завернула кран. Когда пошла в комнату собираться, хлопнула дверью. Ты посидел, надеясь, что ее принесет обратно на жопной тяге, но она не вернулась, и пришлось идти за ней. - Юль… - Съебись. - Юль – - Я лифчик надеваю, вышел нахуй! Но дверь снова открылась, стоило прислониться к стене, и ебнула тебя по колену. - Юль! - Ну кто тебя ударил, хорошо? Кто тебя ударил? Ничего не отбили, нет? Бухать и шляться не мешает? Самый больной человек в мире? У нее на блузке не хватало двух пуговиц. Ты смотрел на ложбинку между ее грудей под неровно севшей жилеткой. Рано или поздно тебе пришлось бы смириться с мыслью, что ее кто-то трахает, но от воспоминаний прошлого вечера по-прежнему тянуло блевать. - А если бы Слава втащил Денису, ты б тоже – ну, в смысле, - тоже, типа, сделала вид, что все ок? - ТЫ втащил Денису! Вчера! Я на твоей блядской кухне говно оттираю! Мудак, блядь. Она шнуровала кроссы. До тебя дошло, что она действительно собралась уходить: плохо уходить, и есть шанс, что не вернется. Потом ты увидел следы у нее под расстегнутой манжетой, а она поймала твой взгляд и выпрямилась, сунула тебе запястье под нос. - А вот этот синяк ты видел? Чо, не хочешь спросить, откуда? Видел. Спросить не хотел. Должен был извиниться, обязательно, но выбор был не между тем, чтобы извиниться или продолжить мудачить, выбор был между тем, чтобы снова заткнуться или не молчать, и больше молчать ты не мог. - Юль, это другое как бы. - Это схуяли? Типа кого ебет чужое горе? - Типа он меня пинал, пока я у него на полу валялся, а потом я неделю в себя приходил и не мог – ну – блядь, спать без обезбола. Например. О том, что ты рыдал каждое утро, проснувшись, ты ей не рассказал и вообще никому не рассказал, включая Витю. Обидно было думать, что Витя догадался все равно. - Ок. Ок. Вы со Славой подрались – - Мы не дрались. - Вы со Славой подрались, лады, он хуевый. Чо, вы типа не общаетесь больше, да? Ты не на мерч АХ вчера блевал? Типа вышел гордо – и пошел ты нахуй, мудак ебанутый, знать тебя не хочу, Юль, ай-да, поддержи протест против партии? - Ты к чему? - К тому, что нельзя жрать со стола, Федь, и плевать хозяину в ебало. - Он мне не хозяин. - Толстовку сними. - …и это не его стол – блядь, знаешь, тоже, короче – я как бы свой труд вкладываю – - Ты от меня чего хочешь, Федь? Это она спросила без тени злости и даже мягко, как будто не только выслушала все остальные твои аргументы, как будто согласилась с ними, давно, и это абсолютно ничего не меняло, для вас обоих. - Ну и все. Когда Юлька коснулась твоей щеки, ее пальцы по-прежнему были влажными, а потом за ней закрылась дверь, и ты тупо продолжал пялиться в одну точку, прижался лбом к дермантину, но он был пыльный и теплый, так стоять было неприятно, и ты пошел в душ. - Я хочу уйти из Антихайпа. Ты три часа прокручивал в голове эту фразу перед Питерским концертом, но так и не смог ее произнести, вместо этого ты допил коньяк и сказал: - Да пошел он нахуй. Витя посмотрел на тебя с недоумением, но не стал комментировать, и когда вы вышли на тысячный зал, волну бросило к сцене, они шумели и ждали тебя, ты видел их руки, стартанул бит «Нет любви» и ты чувствовал себя победителем, когда Слава крутился сбоку и старательно делал бэки, а ты даже не посмотрел на него. Потом была другая сцена и другая толпа, и вы со Славой оба баттлили на открытии РНБ и оба поехали на афтач, но он не сказал тебе ни слова, и ему было так наплевать, что он не заметил, как "наплевать" было тебе, хотя ты очень старался показать ему. На утро пересрались с Денисом в хлам, но чувство было такое, как будто тебя продинамили со стояком, ты не сказал по сути ни единого слова. Не решился даже подступиться – к тому, о чем на самом деле вам стоило посраться, и ты всегда считал себя храбрым, ты раз за разом возвращался в Славину квартиру, в конце концов, ты больше двадцати раз выходил в круг, ты за год дорос от крохотного клуба до огромной толпы, ты не сдавался, даже если в ответ не получал ничего, кроме подъебов и разочарования, но все это был пустой пиздеж, потому что от одной мысли, чтобы когда-нибудь – возможно – хоть как-то – хотя бы текстом, блядь, - заговорить о том, что происходило с вами (что он сделал), у тебя крутило живот, немели ноги и в голове становилось так легко и пусто, как будто ты вот-вот отъедешь. Ты не готов был к бою. Все, что тебе было нужно, это надежное укрытие и немного тишины. Пусть короткое, пусть временное избавление от собственного голоса в голове, который орал на тебя, который не мог тебе позволить оставить все, как есть. Который говорил, что тебе больше нечем в себе гордиться и не за что себя уважать. Который обещал тебе, что очень скоро от тебя ничего не останется. Ты решил две проблемы за раз, наебенившись до ахуя. Слава ночевал у Дениса и домой поехал на третий день, когда Чейни его выпер, так что у тебя было время. Ты спросил у Замая, когда Славу ловить, и приперся к нему на порог. И ты даже сказал: - Ты меня убил, блядь. Хотя губы почти не слушались. А Слава смотрел на тебя равнодушным и честным взглядом, его глаза были пронзительно голубыми, в домашнем свитере он казался нежнее и безопасней, чем в бесконечном фильме в твоей голове, и так трудно было представить, что ему нравилось делать тебе больно, что он делал тебе больно, изобретательно и настойчиво, пока не кончились варианты. - Да. Сказал тебе Слава, а ты не додумался, чем продолжить, и он наконец запер дверь. Не открыл, когда ты звонил, и не открыл, когда ты сполз под ней на пол. Бок болел и ты отлежал ногу, забилась ноздря и слюна натекла на грязный пол, но в целом у тебя бывали ночовки и похуже, и ты отправился домой на метро, потому что деньги с баттла ты пропил в ноль. На лестничной клетке встречаешь Кингсту. Эдик перепрыгивает через две ступеньки. Эдику партийным жребием выпало бежать за сигаретами. - Скажи, чтобы оставили мне пыхнуть. Я серьезно. Он строго тыкает тебе пальцем в грудь, строит значительную рожу. Ты гадаешь, впустят ли, но Юля сказала: - Обязательно приходи. - Слушай, ну как бы тема такая… мы с Денчиком чуток там закусились, мать – - Тем более, приходи. Ты не знал, что было сильнее: желание прийти, хотя Дэн не хотел тебя видеть, очевидно, нигде, и не только в своей квартире, на своем проекте, со Славой на сцене, на Рифмах и Панчах, не хотел, чтобы ты был вообще, - или желание увидеть Славу и… что? Отрулить назад? Втопить вперед? Ты два дня искал, чем возразить ему, голова была полна патетичного грустного мусора, но как ты ни старался – все твои обвинения, все упреки разлетались о простое и веское Славино «да», и о не высказанное – «ну и не похуй ли?». Ты знаешь квартиру Дена, как свою. Знаешь каждую куртку на вешалке и каждую пару кроссов. Микки сидит на полу, разбирает книжную стопку возле койки. Глаза стеклянные. Пахнет травой. PLC из колонок. «Пять утра, она не спит. Какого черта? Удивляюсь каждый раз, Но потом думаю – о чем ты, бро? Первый вопрос – под чем ты? Второй – на чем ты?» - Эта малышка понимает все расклады от и до… Юлька лежит в кресле, щеки горят, сильно дернула, волосы отрасли, стекают по плечам, она улыбается – тебе, PLC, Дэну, который ловит ее взгляд. Дэн вертит косой, быстрые движения его пальцев, которые так хорошо считают деньги. Он облизывает папиросную бумагу. Слава подставляет огонек. «Давай будем друзьями, да, друзьями, ма» Славины губы движутся бесшумно, подбородок падает, вульгарно, расхлябанно, на последнем слоге, его приоткрытый рот, яркие губы после пары рюмок, обещание – на этих губах, горячий воздух в груди. - Вооот! - Подожди – - Да не ебутся они там, я говорю тебе! - Дай время людям потому что, все тебе сразу! Юлька смеется. Славка видит тебя. Подмигивает. Дэн берет напас. Потом берет ее за волосы на загривке. От этого хозяйского жеста воротит. Чувство, будто кто-то лапает твою сестру. Она запрокидывает голову. Он наклоняется к ее лицу. Он доволен, он здесь главный, ему хорошо. - Нос зажми. Второй раз затягивается и выдувает ей паровоз. Она всасывает дым. Он мнет и гладит ее волосы. Дым кончается, но он не отстраняется, почти касается губами ее рта. По-прежнему противно. Как будто она тебя обманула. И она его слушается, да? Она такая же, как другие. Слава конфискует у Дэна косой. Слава поворачивается вокруг себя, мечтательно и сонно, выходя в центр комнаты. Он делает тяжку, он проплывает мимо – еще не начав танцевать, но уже поймав вайб, он протягивает руку – коротко, на похуе, хочешь – бери, не хочешь – как хочешь. Он – Соня – покачивается, и голос PLC течет у нее по спине. «Мне не найти никого ближе в этих диких местах, чем она» Все, кого ты считал близкими, бесконечно далеко, и все ушли в чужие руки, и не были с тобой – на самом деле – еще до того, как ушли. Даже это давно и не для кого не новости, и почему-то такие мысли больше не вводят в нервяк, они успокаивают и примиряют. «Тут же выдаешь все карты на стол» Соня балуется. Отбивает жопой рваный ритм. Глаза большие и глупые. Кривляется под телочку, на сельской дискотеке. Но Соню несет по волнам, обдолбанная или нет, она предлагает себя, показывает себя гораздо откровенней и честней любой девчонки. «Она эстрасекс – понимает все без слов…» Ты смотришь, как тянется, как гнется ее тело, как тяжелеют ее веки и раз за разом толкаются вперед ее бедра. Если бы сейчас ты позвал, она бы пошла с тобой. Все мастерски делают вид, что ничего не происходит, пока они ничего не замечают, и на секунду тебе кажется, что ты один видишь ее, что кроме вас здесь никого нет. Димон выходит из сортира – - Они ебутся, Дэнчик. И ты не сразу понимаешь, что речь о треке ПЛС, а не о вас двоих. - Да с чего вы взяли все? А «пыл остыл» тогда про что строчка была? - Они ебутся, - подтверждает Микки. Соня смеется сама себе – как будто разбуженная, как будто только что поняла, как она смотрится со стороны и что она делает. «А я с ней жгу резину – будто я кент-блок…» - Слышал? - Нет. Микки ржет. - Ну чо – ну хорошо, и чо это значит тогда? Что PLC баб на сухую ебет? Почему он резину жжет, если они ебутся по хотению? Юля поднимает палец, мол, жи есть: «Тыщу раз с ней ставил точку, тыщу раз, don`t work» Денис в конец заводится. - Блядь – ну и в чем смысл тогда? А почему друзьями? А чо тогда он не останется, раз так все охуенно? А почему don`t work, а не doesn`t? PLC чо, вообще типа законы не писаны, ни логики, ни языка английского, ничего? Слава, смеясь, пробует зажать ему рот, и виснет на нем, когда Дэн руку скидывает, а ты по-прежнему думаешь о Соне и о том, что мог бы с ней уйти. О том, что все бы знали, куда вы пошли и зачем. О том, что все знают про Соню. И никто не скажет ни слова. Никто ухом не поведет, никто не выдаст, что в курсе. Будут дальше смолить траву, гонять музло и пиздеть о своем. Может, ближе к утру Чейни напишет ей – все ли в порядке, да как ей там спится? И очень может быть, что о тебе они – все – знают ровно столько же, сколько о ней. И ты тоже знаешь про них все, что можно знать. Знаешь, почему Денис тебя игнорирует и примерно прикидываешь, сколько это продлится. Знаешь, что это его дом и его правила, и дело здесь не в квартире, в которую ты пришел. Знаешь, что каждый в комнате хоть раз хотел бы послать его подальше и что по-настоящему сделать это не осмелился никто, включая Славу. Ты не знаешь причин, не можешь их ни представить, ни сформулировать, ты просто чувствуешь, что эта необъяснимая уверенность – в том, что «нельзя значит нельзя» - объединяет вас, и неизбежность становится отчетливей. Вступает бит к "Нет любви", и Юлька встает, протанцовывает по комнате, пародируя Витю на сцене, и они со Славой двигаются так синхронно и точно, как будто делали это всю жизнь, топчут твою маленькую победу, но даже это тебя не удивляет и почти не трогает. В их танце есть игра, и веселье, и разговор без единого слова, и все, чего не было у вас. Не утешает даже то, что у нее никогда не будет этого с Денисом. Но что куда важнее: ты смотришь на них – на каждого из них – и необыкновенно остро ощущаешь, что все это будет длиться без конца, не стоит плевать в лицо хозяину, когда ешь с его стола, но из-за этого стола невозможно встать, тебе двадцать один, скоро двадцать два, вроде как все время мира в запасе, но ты чувствуешь себя дряхлым стариком, без надежд, без желаний, без причин заключать с собой день за днем маленькие сделки, врать себе помаленьку, тянуть себя по шажку дальше, туда, где ты снова не найдешь в себе сил ничего поменять. И впервые за этот год ты снова чувствуешь себя храбрым и снова знаешь, что делать. Мысль не оформляется до конца, и ты в восторге, так она будет в безопасности – от тебя же – до тех пор, пока не станет действием, ты выходишь из комнаты, ничего не говоря, и никто не замечает, музыка играет, когда ты запираешься в ванной, и ты на всякий случай выворачиваешь оба крана до предела, вспомнив, как Юлька мыла в последний раз посуду у тебя на кухне, ты попросил бы у нее прощения, но это ослабит тебя и задержит, может, она даже тебя остановит, этого никак нельзя допустить, ты разбиваешь стакан Дениса для зубных щеток, прислушиваешься, не идут ли на шум, но все в порядке, и когда осколок разрезает кожу, тебе больно, но совсем не страшно, и ты точно знаешь, что страшно больше не будет.