Карикатура на любовь

Паника и чувство страха холодной волной облили тело с ног до головы, как только Руслан увидел разбитую губу и выпачканные в крови костяшки слегка дрожащих рук. Юлик, словно ураган, пронесся от входной двери до кухни, не проронив ни слова. Залпом допил из бутылки виски остатки янтарной жидкости и растеряно начал что-то искать в ящиках гарнитура. При этом он иногда хлюпал носом, стараясь не запачкать кровью паркет. Достав из верхней полки пачку давно не тронутых сигарет, Онешко, попытавшись не запутаться в бежевой шторе, вышел на балкон и громко захлопнул двери, оставляя Тушенцова одиноко стоять посреди комнаты и сверлить взглядом красные следы на горлышке пустой бутылки. Потерев лицо ладонями, он неуверенно заглянул в прозрачное стекло окна, наблюдая за тем, как сероватое облако дыма окутывает ужасно задумчивого Юлика, превращая его в таинственную гусеницу из "Страны чудес". Немного успокоив свои лезущие изо всех щелей нехорошие мысли, Руслан упрямо направился на балкон, совсем не заботясь о том, что на дворе глухая ночь, а погода совсем не радовала теплом. Небрежно окинув взглядом сияющий разными огнями город, парень повернулся к всё ещё утопающему в своих раздумьях Онешко и встревоженно коснулся его раненых пальцев, от которых исходил нездоровый жар. Прикрыв глаза, тот всего лишь чуть сильнее сжал прохладную руку Тушенцова, виновато посмотрел на догорающую сигарету, а затем потушил её об металлические перила. Они тихо стояли так, пока машины внизу всё чаще бурчали своими моторами. Солнце над горизонтом вот-вот должно было взойти. Устало опустившись на холодную плитку и не отпуская едва ощутимую на израненной коже руку Руслана, Юлик почти неслышно прошептал: — Можно ли считать любовь — непростительным грехом? — А можно ли считать грехи показателем жизни? — с полуулыбкой поинтересовался Тушенцов, свободной рукой прислоняя голову парня к себе. — Меня назвали педиком, — измучено проговорил Онешко, — даже когда задыхались от крови и, поджав хвосты, убегали, всё равно было это ебаное «педик». — Сколько раз тебе повторять: не ведись на всяких долбоебов, они ничего не знают о нас, а просто смотрят на твой внешний вид и говорят первые попавшиеся слова, — будто голосом заботливой матери, пояснил Руслан, гладя приятные на ощупь волосы парня. — Мне больно от этого. Не физически, а морально, так, словно под ногти иголки суют. — Знаю, со временем такое дерьмо пройдет. — Главное, чтобы не прошло кое-что другое, и мы банально не устали, — отодвинувшись в сторону, Юлик высунул одну руку сквозь железные кованые прутья и попытался словить там, — за пределами досягаемости, — невидимую нить правильного решения. Тушенцов только непринужденно улыбнулся, понимая, что от него сейчас мало, что зависит. Единственное, на что он был способен, так это на едва заметную через пелену слепой страсти и мальчишеского увлечения заботу. Поэтому, схватив не сопротивляющегося Онешко за рукав кофты, парень завел его в гостиную, усадил на диван и стал осторожно обрабатывать ранки, на себе ощущая призрачную боль за каждую из них. Пока Юлик морщился от неприятных ощущений, Руслан дул на разбитую губу, до этого обработанную перекисью и йодом. — Мама в детстве всегда целовала вавку, чтоб она быстрей зажила, — хрипло сказал Онешко и слабо улыбнулся, замечая, как слишком серьезное выражение лица Тушенцова приобретало спокойствие. — Ты придурок, Юлик, если такое ещё раз повторится, и, не дай Бог, я снова буду волноваться — спать будешь на улице, — наигранно строго проговорил тот. — Но это же моя квартира. — А мне похуй, я тебя предупредил. В глаза резко ударил первый утренний лучик солнца, от которого пришлось прятаться в объятиях друг друга. Руслан нехотя уложил Юлика на диван, укрыл пледом и, склонившись над ним, прошептал в самое ухо. — Ничего не бойся, я никогда не устану от этого, — Онешко поспешно накрылся приятной тканью с головой, скрывая свой дурацкий румянец.