Пэпэла. Часть 3

Эти странные танцы продолжались каждую ночь. Яркий свет Луны освещал переплетенные мокрые от пота тела. Комната наполнялась запахом и звуками страсти. А днем было море, солнце, разговоры под бутылочку холодного вина в дыму ароматного кальяна и танура… Ее Илико танцевал по первому требованию друзей. Он чувствовал почти физическую потребность в этом. Как только Илико слышал призывную дробь барабана и начинал кружиться, подняв руки к небу, его душа взмывала вверх и улетала далеко-далеко от чужого берега. Илико видел горы, верхушки которых были залиты солнечным светом. Между ними серебристой змейкой бежала река, пряча свое блестящее тело между камней. Она тянулась через широкие поля в ровных полосах виноградников и огибала окраину города, где по каменным мостовым цокала копытами лошадь, везущая арбу, груженную кожаными флягами, полными молодого вина. Там, между старыми двухэтажными домами, тянулись длинные веревки, на которых сушилось пахнущее речной водой и солнцем белье. Илико видел небольшую комнату, наполненную утренним светом, отца, мастерящего что-то за столом, и маму, готовящую на печке обед. Картина перед глазами Илико менялась, и вот он уже у реки, в зарослях высоких кустов. Рядом с ним Сонька и Изя. Они сидят на корточках у самой кромки воды и, как завороженные, смотрят на самодельные поплавки, качающиеся над водой. Перед глазами Илико вспыхивал яркий свет софитов, и вот он уже видит себя на сцене. Перед ним замерший в ожидании зал и строгое жюри. Звучит музыка, и Илико взлетает над сценой в танце. И снова темная комната, яркий свет Луны, нагло заглядывающей в окно, занавеска, которой играет теплый ветер, и Изя… Он спит, тихо посапывая на ухо Илико, и улыбается... – Кто такая Иза? – спросил у Илико Кемал, собирая в сумку вещи. – Подруга? – Изя! Это мой… брат, – Илико на секунду замер на месте со свернутой в руках рубашкой. – Послушай меня, Илхами, – Кемал подошел к Илико и положил руку ему на плечо. – Ты ведь вспоминаешь его, не только когда занимаешься любовью? – Верно, – согласился Илико. – Каждый раз, танцуя, я вижу его лицо. А иногда он мне снится, и я просыпаюсь с улыбкой на губах. – Разберись в себе, Илхами. Ты можешь и дальше жить с этим и можешь причинить много страданий людям, которые тебя любят. Не проще ли принять себя? – спросил подошедший Бату и положил Илико руку на другое плечо. Небольшой баркас пришвартовался в гавани на окраине города. Илико поднял с палубы свою сумку и закинул ее за плечи. – Я рад нашему знакомству, – сказал он друзьям. – Я буду вспоминать вас и этот чудесный отдых в рыбацком домике, – Илико повернулся и пошел в сторону спущенного трапа. – Илхами! Погоди! – остановил его Бату. Он достал из кармана кошелек и протянул Илико несколько купюр. – Эй, Илхами! Не сердись, – добавил он, заметив, как изменился в лице Илико. – Это только за тануру. И вообще, тебе нужны деньги. Поэтому прими это как дружескую помощь. – Ну же, Илхами! – Кемал забрал деньги у друга и, подойдя к Илико, сунул их ему в карман. – Я буду рад, если мы еще когда-нибудь встретимся в жизни, Илхами, – сказал Кемал. – Илико… Меня зовут Илико, – улыбнулся друзьям Илико и шагнул на берег. В квартире было тихо и душно. Илико распахнул пыльные занавески и пустил в окно солнце. На столе стояла початая бутылка вина и заплесневелый сыр в тарелке. Было похоже, что Веры Павловны давно не было дома. Нет, Илико не ревновал баронессу к пьянице князю и был уверен, что местных юношей ей нечем было заинтересовать, но в это время Вера, как правило, отсыпалась после ночной пьянки, и ее отсутствие настораживало. Илико прошел по длинному коридору и стукнул в дверь князя Вронского. – Вронский, Веру Павловну не видел? – буркнул Илико, не здороваясь. – Верунчика видел дня три назад, – ответила опухшая от пьянства княжеская морда из узкой щелочки. Вронский побаивался молодого любовника баронессы, поэтому дверь открывать ему не стал. – Ее дома нет, – продолжил Илико, – и похоже, не один день. Где ты ее видел последний раз? – Значится, на бережку мы с ней сидели, третьего дня, – начал вспоминать Вронский, почесывая заросший подбородок. – Потом они меня за бутылочкой послали, а я по дороге с есаулом Мелявским встретился. Ну мы и сцепились на почве политических разногласий. Нас забрали в полицию, и я только сегодня с утра выбрался. – Выбрался он, пьяница проклятый! – раздался недовольный женский голос из недр комнаты. – Это я за тебя заплатила. Крест фамильный продала. Прости, Господи, грехи наши! – Цыть, сестра! – рявкнул Вронский и снова сунул толстый нос в щель двери. – Так, ежели чего, я и показать могу, где мы с Верунчиком сидели. Я за нее шибко переживаю. Только… Илья… как по батюшке величать, не знаю, мне б выпить немного, а то сами понимаете, три дня уже говею. Князь мелко семенил по дороге, ведущей за город. Немого прокисшее вино, оставленное на столе Верой Павловной, прибавило ему сил и сделало не в меру разговорчивым. – Я очень уважаю Верпалну. Вот ежели что, так я за нее глотку перегрызу. Но мы с ней не любовники. Нет! Даже не подумайте про это, Илья Иракливич! Ни-ни! Даже мыслей не было. А как Верунчик поет, слышали? Просто ангельские трели выдает. – Слышал, – буркнул Илико, переступая арык с нечистотами. – Вот, почти пришли, – Вронский показал рукой в сторону небольшого кустарника, растущего недалеко от кромки воды. – Мы тут с Верунчиком часто сидим. И до лавки с вином тут недалеко, и солнце не палит. Вот мы тут и… – князь раздвинул ветки и замер на полуслове. Баронесса лежала на песке в луже собственной блевотины. Ее лицо было черным и распухшим, а глаза выклевали птицы. Смрадный запах, исходивший от трупа, резко ударил в нос, и Илико качнулся в сторону. – Видать, упала и уснула, а потом захлебнулась блевотой, – сделал вывод всезнающий Вронский. – Как ты мог ее оставить тут одну? – возмутился Илико, прикрывая нос рукой. – А сами-то вы где были? Небось, с молодкой забавлялись? – зло бросил Вронский. Илико только отвел глаза. Князь был прав. Илико оставил Веру Павловну и тоже был виноват в ее гибели. Моросил мелкий холодный дождь. Ноги разъезжались на скользкой глине, которой было покрыто все кладбище. Денег на гроб не хватило, поэтому хоронили баронессу, обернув тело в старый ковер. – Как говорится… Земля ей пухом, – вздохнул Вронский и сделал большой глоток из бутылки. – Золотая женщина была. Красавица. – Откуда тебе знать, какой она была? – бросил ему Илико и, отобрав бутылку, глотнул дешевого кислого пойла. – Ты знал ее уже спившуюся и опустившуюся. Я помню ее другой. Веселой, красивой, доброй. – Вам виднее, – отозвался князь, с грустью наблюдая, как вино из бутылки перетекает в рот Илико. – Пошлите, что ли, в кабаке посидим, помянем? – с надеждой в голосе спросил Вронский. – Деньги-то у вас еще остались? – Иди к черту, Вронский! – ответил ему Илико и кинул пустую бутылку в кусты. В комнате было темно и пусто. Илико поставил на стол бутылку вина и разложил скромную закуску. Плеснув себе в стакан прозрачный и душистый напиток, Илико выпил, поморщился и сунул в рот янтарную ягоду винограда. Он хотел вспомнить что-то хорошее, связанное с Верой Павловной, но почему-то кроме перекошенного злобой лица с размазанной красной помадой на губах в голову ничего не приходило. Почувствовав себя одиноким, Илико вынул из кармана потертый кошелек и достал из него старую фотографию. С нее улыбался счастливый Изя с ярким пятном от медузы на животе. «Чтобы помнил, что у тебя есть я!» – прочитал Илико на обороте. Он достал из ящика в тумбочке несколько листов бумаги, положил их на стол, макнул ручку в склянку с чернилами и уверенно написал: «Здравствуй, дорогой мой Изя! Пишет тебе непутевый и вконец запутавшийся Илико. Не буду врать, что живу хорошо и в достатке. Я танцую на площади и обитаю в нищенской квартирке на окраине города. Денег с трудом хватает на еду и на оплату жилья, но я не жалуюсь. Я заслужил такую жизнь. Я сам виноват в том, что уехал, бросив тебя и Нану. Я виноват во всем. И самое главное, в том, что ничего тебе не объяснил. Я испугался… Испугался ответственности, испугался чувств, которые неожиданно накрыли меня. Я думал, что все это помешает мне добиться своей цели, но я ошибался. Ты и Нана всегда поддерживали меня, создавали уют и дарили тепло. И вот теперь я один в чужом городе. Без денег, без мечты и без любви… Прости меня, если сможешь. Твой Илико». Илико посмотрел на неровные строчки на бумаге, на перепачканные чернилами руки, на бутылку вина. Плеснув из нее в стакан, он залпом выпил, скомкал бумагу и бросил ее на пол.