Судьба через двоичный код

      Без объявления войны, в лучших традициях Адольфа Гитлера, ровно в четыре часа утра по московскому времени, на территорию моей Хрущевки вероломно вторглась та, о которой я мечтала все это длительно короткое время, Марина. С написания письма прошла неделя, а если быть точной, то восемь дней ровно. Все эти дни она не подавала никаких признаков жизни. Я была практически готова к поражению. И то, что она вот так вот просто позвонила в мою дверь в четыре утра, это было таким глобальным сюрпризом для моей потерявшей веру в счастье души, что и описать невозможно.       Я открыла дверь без задней мысли, представляя увидеть за порогом любого, кроме нее. Я даже не задавала этого тривиального вопроса в стиле «Кто там?», я настолько устала от этой проклятой жизни и ее бессмысленной рутины, что мне было наплевать: мент с наручниками, наркоман с ножом или соседка – тетя Зина с залитым потолком. Хотя, стоит отметить, что из всего списка самым опасным и угрожающим персонажем являлась именно тетя Зина. За свою восхитительную побелку времен Иосифа Виссарионовича она бы просто так легко умереть мне не дала, пять шкур из трех сняла бы точно. Так вот, когда я увидела Марину, я замерла. Словно окаменелая стояла и она сама. Я видела, что ее взгляд смягчился с нашей недавней встречи, но был все еще отчасти не доверчив, она была напугана, удивлена. Я была убита и сломлена, настолько, что даже ее лик не помог вырастить крылья на моей спине, дабы я могла взлететь и вдохнуть свежий настоящий воздух вновь. Впрочем, доля наивной веры все же зажглась в моем сердце. А она по-прежнему стояла и смотрела на меня, держа что-то в руке. Внимательно приглядевшись, я узнала тот самый конверт. Она мяла его, несчастный клочок бумаги, в безуспешных попытках вымолвить хотя бы слово, но все было тщетно. Жестом я указала ей зайти в квартиру. Она продолжала стоять, безмолвно отказав на мое предложение. Тогда я ухватила ее за запястье и насильно вволокла за порог.       – Заходи!.. если хочешь поговорить. Только… Почему в четыре утра? Почему спустя неделю?       – Я была в командировке. Этой ночью вернулась из нее. И… Диан, это правда? – Она подняла конверт и показала его мне, чтобы я смогла разглядеть почти разодранный непоправимо смятый кусок бумаги.       – Что именно?       – Ты знаешь. Последние строки.       В воздухе повисло молчание. Гнев, любовь, страх – мною овладели все когда-либо возможные к восприятию чувства на Земле нашей грешной. Я была зла, что она не восприняла это просто так, по чернилам, не поверила сразу, словно отрицала написанное черным по белому. Я была напугана, ибо я не знала, как она реагирует на все это, о чем думает, что происходит сейчас, сию минуту, у нее в голове, чем затуманен ее разум. И самое страшное – я любила, с каждым взглядом, брошенным на нее, с каждой минутой осознания моя любовь становилась все крепче, все больше, все менее мне подвластны, становились вместе с ней мои чувства. Но что думала она? Я совершенно, совершенно не знала. Я чувствовала себя подростком.       – А похоже на шутку?.. - Тихо, еле дыша, проговорила я, как это зовется, себе под нос.       – В свете последних событий… все похоже на шутку. Все твои действия и слова. Кругом происходит черти что. Зачем ты это написала?       Я не нашла слов. Я побоялась. Я все также стояла в оцепенении.       – Диан, к чему все это? Зачем ты это делаешь? Твой очередной «прикол»? Диан, посмотри в паспорт. Нам почти сорок. Это глупо. Глупо так шутить, понимаешь?       Я стояла, как вкопанная в чертов старый скрипучий паркет, меня очень оскорбляли ее слова. Я не могла, как всегда, понять главного: она действительно не верит или это такой способ защиты от реальности? Когда человек изо всех сил пытается выставить истину глупой шуткой? Интересно, что из этого должно быть больнее для меня?.. Но суть тех часов... увы, была не в том. Я решила собрать все свои мысли и силы в кулак. Если бы кто-то знал, чего мне стоило заглянуть ей в глаза, а какие усилия мне пришлось приложить. Незаметно я сжала руки в кулаки и медленно, настороженно подняла взгляд. Я посмотрела четко в ее глаза, и в моих прибавилось уверенности.       – Я люблю тебя. – Четко отрезала я, как в последний раз, перед расстрелом.       Именно тогда я увидела ни что иное, как страх в ее безграничных очах. Слез не было видно, но она словно плакала. Я не отводила взгляда. Я наблюдала за самой точной реакцией в мире, которую можно было разглядеть только в людском взгляде. Она по-прежнему держалась бесчувственной Снежной Королевой внешне, но, мне кажется, в душе она была на грани.       В тот вечер действительно пала Атлантида, начался и закончился, знаменитый для любителей канала РЕН-ТВ, Апокалипсис, и я сама, отправилась в далекое странствие с неименуемым концом – гибелью. Детская наивная пошлая концовка не оправдала себя. Happy End обошел стороной мой хилый дом. Счастливый финал был несчастен. Марина сказала мне, что… Марина сказала мне очень мало внятных вещей, она сильно переживала из-за этого разговора и, явно, как и я, предпочла бы, чтобы его вовсе никогда не было. По большей части она вздыхала и мямлила. Но суть у всех слов была одна и, к сожалению, неизменная: «Но я не люблю тебя. Во всяком случае, не той любовью, о которой ты хочешь говорить сегодня, сейчас. И, что самое главное, всю жизнь я принимала тебя такой, какая ты есть. Со всеми твоими предпочтениями, правилами. Это так. Я могу сказать и большее. Твой мир был куда интереснее моего, я всегда наблюдала за тобой широко распахнутыми глазами. Но я никогда не понимала, какое удовольствие вы можете получать в постели. У той любви, о Господи, о которой ты говоришь, есть две составляющие: искренняя сильная любовь и секс. Я люблю тебя, но как сестру, Диан, и я не готова на что-то большее. И тем более, как ты сказала, на семью, на такую странную семью, Диан. Прости...» Чем я ответила? Стыдно признаться, ребят, но я не ответила, я засмеялась. Вероятно, у меня началась истерика, паника, психоз – да пес его знает что. Я окрестила эту сцену глупой детской истерикой. И я засмеялась. Я смеялась так громко, что тетя Зина начала стучать по батарее, а наркоманы со двора засмеялись в унисон со мной. Да уж, заразительный смех отчаяния, с этим не поспоришь.       Готовая уйти Марина все-таки не смогла этого сделать и развернулась на полпути, она хотела меня хоть как-то успокоить. Истерика продолжалась минут десять точно, и Маринка уже думала вызывать скорую. Хотя в глубине души понимала, что психиатр тут не поможет. Тут ничего уже не поможет. Но все-таки она отвела меня в спальню, усадила на кровать и, запретив уходить, отправилась на кухню – в аптечке она нашла какие-то успокоительные со сроком годности, оставлявшим желать лучшего, налила воды и принесла набор «юного психопата» мне. Я очень поблагодарила ее за эту возможность, вылечиться пустышками, и отшвырнула принесенные дары к стенке. Таблетки улетели почти бесшумно и тут же затерялись во тьме покрытой бардаком комнаты, зато стакан с водой разлетелся вдребезги при соприкосновении с ближайшей стеной очень даже эпично. К слову, тем днем был испорчен мой ретро-телевизор, рожденный чуть ли не одним годом с товарищем Хрущевым. С иной стороны побитая посуда сгладила мои нервы, и в некоторой степени мне пришлось признать, что «медикаменты» сработали.       Я посмотрела Марине в глаза, но ничего там не увидела. Хотя нет, постойте, они были полны кое-чего – жалости, например. Обидно, на самом деле. В последнюю очередь я любила, когда меня жалели. Она взяла меня за руки, стала извиняться за грубость, за резкость. И теперь уже я уставилась на нее взглядом побитой дворняги. Я попросила ее остаться сегодня со мной, просто побыть рядом. Мне это было действительно необходимо. Я чувствовала, что если останусь одна, на этом свете долго не проживу.       Это утро мы провели за гитарой. Я попросила позволить мне исполнить пару песен. Она знала, что меня это успокаивает, как ничто иное, и без лишних слов принесла мне инструмент. Я не смогла исполнить, вопреки сильному своему желанию, ту самую, свою песню, мне не хватило духу. Но утренний концерт все равно прошел не под веселые аккорды «Кузнечика». Поперебирав струны от балды и отчаяния, я вспомнила несколько песен, повествующих, разумеется, о неудавшейся любви, о конце и несчастье. Раза три, по кругу, я исполнила раннюю Сурганову. Но Марина никак не реагировала на мой выбор песен сегодня. Она явно думала о чем-то другом, своем, сокрытом в самых черных коридорах ее глубочайшего подсознания. Она гуляла в своем внутреннем мире. Даже когда я смотрела на нее в упор и пела самые, что ни на есть, прямолинейные строки, она молчала, а взгляд ее не двигался с мертвой точки. Как это было мучительно больно, не получать совершенно никакой отдачи от человека, к которому тянуло так страстно и так безответно, представить себе невозможно и лучше не стоит.       

А руки дрожат, набирая твой номер. Цифры на диске - и те со мной спорят. И был бы хоть повод для этакой ссоры, Но руки дрожат, набирая твой номер. Проклятье забвению, не слишком ли поздно! Прозреть и проспать - не так уж и сложно. Что проще - вопрос - мне его не постигнуть: Самой умереть или видеть, как гибнут! Я люблю тебя, слышишь! Я люблю тебя, видишь! Я люблю тебя, знаешь, Как тоскует мой дом? Я хочу тебя, слышишь, Увидеть на крыше И успеть тебе крикнуть: "Давай ещё поживём!"

      Глупый финал? Но жизненный? Грустный? Но истинный? Больно? И тошно? Пожалуй. О да. Такая история, очень банальна на самом деле, такое бывает среди многих людей, среди различных пар. Представляете, вот так вот живешь себе сорок лет на радость, а в конце понимаешь, что все было за зря, что все было не так. И вроде бы вот отворяешь глаза и видишь белый свет, где хорошо тебе будет, идешь к нему, но… падаешь на полпути, спотыкаешься и больше не встаешь. Согласна, это, конечно, больно. Впрочем, возможно, это еще не конец?