Судьба через двоичный код

      Шло время, мы не общались мучительно долго. Недели две, но для меня, поймет любой влюбленный дурак, чувства на которого свалились столь внезапно и ошеломительно, это было мучительно долгим периодом. Столько слез я, «ветеран любовных утех», вытерпевший нескончаемо много дерьма в жизни, от легких издевок недругов до гибели самых родных, не проливала никогда. В эти дни я подходила к зеркалу и удивлялась сама себе, я никогда не видела себя такой, словно отражение человека в зазеркалье вовсе не являлось и пятой долей меня. Я пугалась сама себя. Тень и не более можно было разглядеть в зеркальной глади, серая масса с пустым взглядом отвечала мне жутчайшей гримасой вместо добродушной приветливой улыбки, которую я со всей силой духа пыталась изобразить, чтобы, как минимум, не напугать прохожих в столь редкие вылазки на улицу, разумеется, за сигаретами. Сколько я выкурила – считать не хочу, да и не факт, что со своим скудным гуманитарным образованием, умею; тут нужны были истинные математики, что могли бы сложить это количество окурков в уме. За те дни дымом пропахли не только шевелюра и рубаха, не стираная несколько все тех же недель, одна на все случаи жизни: на сон, на пиво, на сигареты, но и вся моя мирно тлеющая жизнь. Зато горе очень тщетно помогло мне справиться с недугом легкого алкоголизма: 0,5 и не более виски было выпито за все время, проведенное мною в отрешении от реального мира. Я наливала пару грамм по тем ночам, в которые луна светила слишком ярко, а душа хотела, сбросив все оковы, спрыгнуть к ней, первостепенно вниз, в неизведанность, чтобы затем воспарить к небу и больше ничего никогда не чувствовать: ни горести, ни сожаления.       Сидела, дымила, как паровоз, и ничего не делала, не предпринимала – явно готовы судить вы меня, в чем я уверена на все сто процентов. Но нет, увы, не только я, но и вы склонны ошибаться. Я делала все, что было в моих силах, все, что не представляло такого сильного страха разочарования для меня в тот период, когда психика моя балансировала на грани. Я звонила. Я обрывала все ее телефонные провода. И вот чем это заканчивалось. Мобильный телефон: сперва она сбрасывала каждый мой входящий, а вскоре и вовсе догадалась добавить меня в черный список, что ж, неглупо. Домашний: он являлся довольно простым агрегатом, ни столь нужный ей, не имел кучу примочек, несмотря на достаток в Маринкиной жизни. Иными словами черного списка или подобной нужной ей тогда функции в городском телефоне ее не имелось, потому его она вскоре, видимо, просто отключила от сети. И, наконец, гордость моя, любовь моя, мой самый обожаемый способ «блокировки», рабочий телефон: когда звонишь Марине Батьковне, то сперва попадаешь на разговор с секретаршей этого большого начальника.И, соответственно, первые разы милая девочка «девяносто шестьдесят девяносто» передавала трубку Марине без излишних комментариев, но, слыша мой голос, та тут же отключалась; позднее же Марину, видать,окончательно выбесили мои извечные глупые звонки, и она, не стесняясь, без прелюдий, и от всей души продиктовала юной помощнице точный текст, коим стоило отвечать мне на любой запрос. В один из первых подобных звонков девственный тихий ангельский голосок, заикаясь, и искренне извиняясь, попросил меня разрешения передать следующее сообщение: «Диана? Идите, простите, извините, так надо, приказали, простите, пожалуйста, идите на***, Диана. Ой, простите, пожалуйста.» - Заикаясь не переставала тараторить извинения чуть ли не на всех языках мира девица-красавица еще на протяжении получаса.       Я дежурила под окнами. Когда поняла, что разговор наш бессмысленнен, и отчаялась поверить в мир во всем мире, то я просто стала приезжать и следить за ней. Как стеснительный глупый подросток, как мальчишка, которому понравилась Ирка с первой парты, я пряталась во всех кустах возле офиса, дома,дачи. Я просто приходила и ждала под окнами. Я безумно боялась подходить к ней, как бы мне этого ни хотелось. А вы и не представляете, каким необузданным может быть это желание, просто подойти, просто обнять, просто сказать «Здравствуй…». Каждый раз, когда она проходила мимо, сердце мое тобешено колотилось, то,словно навеки, затихало. У меня никогда не было аритмии и сердце мое работало как часы. Первая, вторая, пятая влюбленность – никто и никогда не вызывал таких сбоев, никто и никогда, кроме нее.Она проходила мимо, я стояла как завороженная, и отвлечь меня могли только ветви, утыкавшиеся мне прямо в глаз. Я тогда не чувствовала себя глупо, а стоило бы: взрослая тетка, устроившая шпионаж в кустах… бред.       О скольком я думала в тот период? Я так много думала тогда. Особенно покоя мне не давала мысль, что мы могли быть счастливы так давно. Что я могла не быть так слепа все эти годы, что могла осознать все гораздо раннее и гораздо раннее открыться ей. Скажи она, что это абсурд, в более юном возрасте я могла бы добиться ее, ни смотря, ни на что. В более юном возрасте все мы могли чего-то большего. Возможно, случись все чуть раньше, при иных обстоятельствах, и сейчас мы бы сидели с ней дома, пили чай и говорили о том, как у кого прошел день на работе, а того и гляди все было бы иначе: мы могли сидеть в детской, с изображениями озорных котяток на обоях, у маленькой уютной кроватки и любоваться самым прекрасным на Земле. Да-да, первые в этот период я по-настоящему задумалась о том, что хотела бы семьи, любви, детей. Я никогда об этом не думала. За все годы ни разу. Увлечения, развлечения, клубы, девочки, музыка – были частью меня, моего характера. Но девочки, клубы, откровенно говоря, поднадоели еще год назад. Развлечения и увлечения, что в пределах разумного – на них всегда можно найти время. Музыка бы также на веки веков осталась частью моей жизни. Но на первый план наконец-таки выдвинулась бы семья. Большие глубокие мечты, они заставляли меня искренне улыбнуться тогда, правда, вплоть до того момента, пока я не вспоминала о реальности. Что я имела за эти годы? Какую правду? Я очень сильно обидела ее, она смотрела на меня таким пустым взглядом в последний день, вспоминая который все в душе вздрагивало. Я знаю ее, она уже давно забыла призрачного «Макса», но совсем не забыла того, что я (!), понимаете, я, и никто иной, решил так над ней позабавиться. А я просто поняла, что люблю. Сказать о влюбленности – не сказать ничего. Влюбляться было поздно, слишком много мы знали друг друга, слишком крепко уже обнимались во сне. Я именно любила. Именно ее. И именно навсегда. Но ведь она даже не знала об этом… Все, что я вымолвила в то утро, лишь скудное «Прости»? О Боже, я нескончаемая дура.       В один вечер я решила писать письмо. По-детски глупо, где-то наивно, но подойти и сказать в лицо, я не смела. Да-да, скоро сорок, а я робела как девчонка. Я долгое время подбирала слова, мысли. И в конечном итоге вышло что вышло:       «Привет.       Мне безумно стыдно за мое поведение, за то, что я сотворила, с тобой, с твоими чувствами. Я вела себя как последняя тварь, как ребенок, но… Не рви письма, позволь объясниться.       Это была глупая авантюра, придуманная Сашей, с которой, должна заметить, с Того утра все покончено. Но речь не о том и, кончено,отмечу, расстались мы не из-за этого. Ты все поймешь позже. Но не думай никоим образом, что я совершенно не виню себя, а лишь сбрасываю всю ответственность на нее. Это не так. Я раскаиваюсь за каждый шаг, что сделала не в том направлении. Я очень зла сама на себя, более того – я ненавижу себя. Поверь.       Но, надо сказать честно, были и положительные стороны в том, что я сотворила. Не рви, пожалуйста. Дочитай. В процессе этой глупой сцены я поняла нечто большее. Это очень тяжко объяснить, и это мало поддается логике. Знаешь, последние переписки, во время самых откровенных разговоров, все слова, сказанные «Максимом», принадлежали мне. Все, абсолютно, все, что шли в твой адрес, были моими искренними мыслями. И та песня… я написала ее. Она действительно существует. Звучит, словно я соврала, ибо среди Его песен «это была первая за долгие годы», как я говорила, но, поверь, по правде говоря, и для меня она была первой. Таких текстов, прямо из самых глубин сердца и сознания у меня не было очень давно. Я писала всегда и не останавливалась, но никогда в моих словах не было столько искренности и души.       Ты знаешь, к чему я клоню? Я знаю. Но так боюсь сказать, что, ха, это будет написано очень неразборчиво и нелепо. И, вероятно, будет последними словами в письме, потому что дальше я залезу под одеяло и прорыдаю еще сутки от страха. Лишь после этого отнесу письмо тебе. Но, верь мне, своих мыслей я больше никогда не изменю. Выцветут чернила с этого листа, но в моей душевсе будет по-прежнему. На небесах, в которые я никогда раньше не верила, я буду чувствовать также.       Итак, пока ты слегка влюблялась в таинственного красавца Максима, я поняла очень значимую вещь для меня и для нас. Мои глаза распахнулись и, наконец-то, познали правдивый мир. Я поняла, в чем была ошибка моей жизни. Я осознала, что есть истина на Земле. Я поняла, что я не пропащий вариант, что я хочу того же, что и все люди на этой чертовой планете, просто мне не хватает главного кусочка пазла – любви.       Марина, я не Максим, не чертов клоун, что шутит над тобой, я Диана. И я говорю правду, открываю истину твоим и своим глазам. Марина, я Диана, и я люблю тебя.»