Сладкое беспамятство

Утро, прям как в зарубежном романтическом кино, должно было начаться с тёплых объятий, назойливого солнечного лучика и трепетного пения птиц. Но все ожидания были безнадёжно прерваны, как только раздался монотонный звон, от упавшего на пол, железного столового прибора. Осаму сразу же приоткрыл глаза и перевёл сонный взгляд на наиболее яркий сегмент комнаты. Накаджима стоял вблизи небольшой тумбы, откуда предположительно взял скромную коробку лекарств. Несомненно его мучила головная боль. Это был его первый опыт в выпивке, от которого мучение в облике чёрствой зануды сверлит несчастную голову. Слабость, лёгкое недомогание — это характерные симптомы для стойкой трезвости. Он слегка покачивал голой и без перерыва вжимался ладонью в затылочную часть, как-будто пытаясь избавить себя от недуга.       — Голова болит, да? — задал вопрос Дазай. Детектив слегка приподнял голову, но продолжал глядеть искоса. Сидел на полу, в окружение целой армии подушек и неразложенного футона. Произнесённый вопрос бесцеремонно стиснул немую тишину, от чего Тигр слегка дёрнулся, явно не ожидая того, что коллега по пьяни проснётся. Он только мнимо повернул голову, неловко проговорив:       — Ага… Ацуши, не смотря на то, что изнывал от неудобства, будто был пронизан неловкостью: не смотрел в глаза, стремительно избегая зрительного контакта; мял кисти рук и фаланги пальцев. Недавний отпечаток воспоминаний, либо обычное чувство непристойностей, которые могли произойти вследствие приёма алкоголя. Осаму не помнил всё, что происходило после пары затяжных поцелуев, а дальше — лишь смутная пустота. Солнце ласково пригревало голые кисти рук, вытянутые прямо вверх к пустому потолку. Стекло причудливо блестело на ярком свете и переводило холодный поток в разнообразную гамму цветов. Был один вывод и он сводился к подобному утверждению — они много выпили. Тяжело что-то припомнить, всё было смутно, в лёгкой белой дымке, хотя сцену первых пар поцелуев мужчина помнил отчётливо. Казалось, что прямо сейчас в подробностях способен описать каждое их действие, а свои ощущения — тем более. Рвануть, накинуться, донести мельчайшие детали своих чувств и заставить Накаджиму поверить в произошедшее. Его глаза сияли, щедро позволяя разместить пару ярких бликов на своем взгляде. Сейчас юноша блистал жизнью и был ярче любого луча света.       — Ацуши, вчера я принудил тебя выпить, — его взгляд был полон решимости, но всё же в себе он жалобно сомневался. — У меня не было такой цели. Я приношу свои извинения. Слова, как громкий приговор, раздавались в глухих стенах. Осаму извинялся искренне, тщетно рвя кромку бинтов на своих кистях. Раскаивался, боялся потерять всё, что было когда-то скоплено и бережно сохранено. Каждый момент их времени был на вес бесценного античного чуда. Всё выглядело абстрактным, искусственным до слёз, даже Ацуши несомненно выглядывал эту безвкусную театральную манеру. Осаму пылал от лжи, желал слышать от себя совсем иных слов.       — Дазай-сан! — юноша сразу же замешкался, подбежал, и, увидев поклон наставника, поспешил со своими объяснениями. — Я вёл себя распущенно, простите меня за то, что приставал к вам! — он опустился на колени, прислонившись затылком к деревянному полу. — Мне очень стыдно…       — Ацуши! — воскликнул Осаму. — Ты ничего не знаешь, чтобы приносить свои извинения… — чуть ли не шёпотом пробубнил он. Дазай сразу же поспешил и отстранил парня от пола. Поднявшись и усевшись, подмяв под себя ноги, Накаджима сложил руки на свои колени, непонимающим взглядом следуя за детективом. Тот, в свою очередь, отлип от тёплого пушистого поприща и приблизился к лекарствам. Каких тут только не было: в картонных, бумажных упаковках; в плотных глянцевых пластинах. Одни были очень знакомы и Осаму безусловно доверял своей памяти.       — Ацуши, подойди сюда, — он позвал жестом юношу, не переведя и взгляда. — Это точно поможет.       — Вы уверены?       — Ты сомневаешься в моём опыте? Опомнившись, Накаджима с улыбкой покорно принял средство из чужих рук и спохватился за стаканом воды.       — А вы не будете? — изумленный взгляд вцепился в стройный силуэт.       — У меня иммунитет, — задорно протянул мужчина, сомкнув за спиной замок из пальцев. — организм уже привык к этому.       — Не гордитесь этим, от такого необходимо избавляться. Ацуши вернулся к первоначальной цели. В то самое время Осаму уже в неизвестный раз оглядывал обыкновенную квартиру. Различия между своим и этим домом он видел мало, но без сомнений это было самое уютное место, в котором ему доводилось находиться. Скорее, уют — это Накаджима, а не сгусток множества вещей и атрибутов. Он лёг на футон и разглядывал целиком весь пол, разыскивая свой галстук-боло. Плащ кротко висел на указанном месте, жакет был там же, но где любимец его повседневного образа он не знал. Было бы интересно разузнать когда и каким образом он успел его снять. Накаджима предполагал объект поиска, но вмешиваться не стал. Беспокойство пело песни, и Ацуши ощущал дискомфорт. Умиротворение было на нуле, от чего тот старательно пытался избавиться. В груди всё тщетно ныло, связываясь в упругий, толстый ком тревоги. Жаль, что от душевной боли не существовало лекарства. Наконец закончив с поисками, Осаму обрыскал каждый уголок, наполненный пылью, и отыскал заветный аксессуар. Ацуши сразу же обратил внимание, как тот, скоропостижно срывая жакет, надевает его на себя и, проявляя любовь к чистоте, стряхивает с себя невидимый ссор. Он выглядел до безумия домашним: слегка взъерошенные волосы, помятые брюки, рубашка с закатанными рукавами. Ему так шёл этот образ, что юноша даже не постеснялся застыть, понаблюдать и привлечь к себе внимание со стороны.       — Что-то не так? — Осаму остановился, не застегнув последнюю пуговицу на бессмертной классике.       — Все хорошо, — Накаджима наигранно состроил удивление, будто бы он попросту витал в облаках. Как только он отвернулся, смущение навалилось, а щёки запылали ярким багрянцем. Блондин планировал, что Осаму останется с ним хотя бы перекусить, в лучшем случае, отменно позавтракав. Но тот упустил все свои планы, и уловил шорох позади себя. Детектив тщательно перебирал стопки документов, вновь что-то буйно искав.       — Вы что-то ищете?       — Ах, я потерял дело с пропавшей девушкой, — огорченно проговорил он, следом приподняв очередную стопку документов — Мне нужно изучить его. Накаджима застыл и, задумчиво почесав затылок, указал на тумбу.       — Бумаги там. Я убрал их туда, не думал, что они сейчас понадобятся. У нас ведь ещё одно дело, разве нет?       — Да, дело у нас ещё одно есть, но тут слишком всё неестественно. Думаю, навряд ли это обычный случай, — мужчина потянулся за дверцей шкафа, приоткрыл и достал тоненькую полупустую папку. — Ну не бывает так, как тут написано. Поэтому сегодня я поеду в Агентство. От чего-то Накаджима сразу слегка сгорбился и завёл кисти рук за свою спину. Он поспешил перевести взгляд, чтобы не показаться пустым. Был он чем-то схож на маленького ребёнка, у которого беспричинно отобрали мягкую игрушку. Ацуши впал в огорчение. Он ведь ему не указ, правда? Он не имеет право отстоять и изменить его решение. Безрукий, лишенный способности отобрать.       — Хорошо, тогда я подойду вечером.       — Лучше используй это время в свою пользу. Оставайся дома, я зайду к тебе после работы, заберу все листы, которые успеешь сделать, — он схватил свой мобильный телефон и в спешке дёрнул бежевый плащ, чуть ли не сорвав его вместе с креплением. Было тако ощущение, что он куда-то опаздывал.       — У вас встреча?       — Возможно, — с улыбкой протянул он. Это звучало безумно загадочно и интригующе. Накаджиме пришлось остаться обыкновенным зрителем, наблюдающим со стороны за всем происходящим. Это было схоже на премьеру диковинного представления, на которое не хватило попросту средств, чтобы купить билет. С необходимой дозой неизвестности жить и проживать мгновения было намного проще. К этому частично прислушивался и сам Ацуши, ведь узнать, не обозначает завладеть. Каждый человек что-то таит в себе, бережно скрывая от чужих взоров, лелеет и заботливо бережёт. Даже ложь, созданная для прикрытия, приобретает огромный ценник, за который приходится платить. Осаму расправил воротник, несколько раз проведя пальцами по его краям. Закатал рукава плаща и закрепил потуже марлевую ткань на руках. Обулся, оделся, покрасовался. От этого Ацуши передернуло, скрутило и сжало, да так, что судорога стянула правую ногу. Он смог натянуть улыбку.       — Ладно, Ацуши, — Осаму подобрал бумаги. — до вечера. Шатен слегка махнул рукой и переступил через порог. Так и закрыл дверь. Вечер наступал до жути тягостно и утомительно. Время бесстыдно тянулось и не собиралось идти в привычном скором ритме. Оно стал иным, совсем другим без Осаму. Ни смеха, ни радости, ни занятости. Все было скомкано. Настроения и подавно не было, не говоря уже о должном настрое на работу. Накаджима даже не взялся за неё, оставив валяться на белой тумбе. Он лежал на футоне и периодически дотрагивался губ, которых прошлым вечером Осаму одаривал сладкими поцелуями. Расслаблялся под предлогом усталости и манящей своей натурой ласки. Проблемой стал неоткуда взявшийся стояк. Ацуши неустанно хлюпал слюной, тщетно размазывая её по красному члену. Он то выгибался дугой, вырывая у самого себя хнычущие стоны, либо терся о белую простыну, размазывая прозрачную смазку по всем её местам. Слезы крупными полосами обводили лицо, линии и его черты. Блондин только и успевал осыпать себя множеством интимных фантазий и, раздаривая себя, доводил до пика. Пальцы задевали уздечку, массируя алую уретру, следом касаясь упругого основания. Обводя пару твёрдых яичек, у Ацуши останавливалось дыхание. Сдавливать и оттягивать их было подобно огромному слою оргазма. Устало упираясь коленями в футон и вжимаясь лицом в мягкую перину, юноша сделал несколько окончательных рывков между плотно сомкнутых ладоней. Тяжёлый хриплый стон раздался в квартире, а капли белого семени испачкали простыню и руки. Светловолосый только бухнулся всем телом на футон и, наслаждаясь остатком оргазма, обсасывал фаланги пальцев. Он так и не пришёл. За стеной, где находилось чужое жилищное пространство, не было слышно и звука. Он проснулся весь замаранный, в сухой слизи на руках и тканевом сырье. Отправился под холодный душ, чтобы наконец проснуться и выйти из нудной дремы. Кофе отпало, как и чай, еду настигла та же участь. Во рту не оказалось ни единой крошки, а в голове вертелось только одно. Он ведь обещал. Накаджима ждал визита, да так, что пролежал все свои бока, прилично примяв матрац. Оделся, захватил с собой все что только смог. Его неважный вид только усугублял ситуацию, хотя только выглаженная одежда присваивала серьезность и образ здорового работника. В офисе Доппо встретил его обескураженным взглядом. Выглядел он ужасно, подавленно и разбито. Осаму так и не было на рабочем месте. Бумаги хаотично располагались на его столе, а пару папок заняли его угол.       — Куникида-сан, а где Дазай? Этот вопрос вывел его из непрекращающейся спешки. Он остановился и сказал:       — Я не знаю, вчера на работе даже не появился! — он ударил блокнот об угол, возмутился и закричал. — Он совсем уже обнаглел! Столько работы, а он шляется не пойми где! Только прибежал, что-то взял и пропал! Доппо недовольно взмахнул руками и, выпустив пар, переключился на совсем иной объект. Осаму соврал ему во всем, обманул и обкрутил вокруг пальца. Столько ненависти и гнева бурлило в нем, руки начали гореть, а на лбу появилась испарина. Его всего трясло, в груди вновь вязкой нитью скрутился комок, став немощно изнывать от накопившейся боли. Столько лжи и притворства в поступках, избыток естественных, настоящих чувств. Накаджима вышел из офиса, нервно покачивая головой. Только приблизившись к лестнице, чтобы выйти на свежий воздух, столкнулся с тёмным силуэтом, слегка коснувшись чужого запястье, Ацуши будто бы осенило. Это Осаму.