Обычные дни на корабле Злыдня

Три недели спустя Утро. Спортзал на нижнем ярусе. 5:50. Вентиляция гудит ровно, как фон. Дежурные лампы отбрасывают длинные тени. В углу, на беговой дорожке, Мэри уже бежит. Скорость - 11,5 км/ч. Наклон - 1%. В наушниках - тяжёлый электронный бит. Она закрыла глаза и ушла в себя. Рёбра пульсируют глухой тупой болью при каждом шаге, но это привычно. Запястье в эластичном бинте болит только если сжать кулак. Дышит ровно: три шага - вдох, два - выдох. В зеркале напротив она видит своё лицо: красное, мокрое, с заживающим синяком под глазом. Тональный крем давно смылся солёным потом. И плевать. Здесь никого нет. И тут открывается дверь. Входят четверо: Тед, Лас, Пит, Саймон. Заспанные, в одинаковых чёрных шортах. Тед зевает, Пит чешет затылок. - Смотрите, - шепчет Тед, показывая на дорожку. - Доктор Мэри… бежит. - Не слепой, - бурчит Лас. - И довольно быстро. Они подходят ближе. Мэри не слышит - наушники вырублены на полную. Она продолжает бежать, ритмично, жёстко. Её лицо в зеркале сосредоточенное, почти злое. Но не на них. На что-то своё. Пит пытается окликнуть: - Доктор Эванс! - громко. Никакой реакции. Тед делает шаг вперёд и машет рукой прямо перед её лицом. Мэри дёргается. Выдёргивает наушник. Сбивает дыхание. Снижает скорость до быстрой ходьбы. - Что?! - она тяжело дышит. - Вы чего? - Мы не хотели пугать, - Лас спокойно поднимает ладонь. - Просто… вы тут. Утром. Одни. Мы подумали, может, случилось что? Мэри вытирает лицо полотенцем с поручня. Футболка прилипла к спине. Волосы лезут в лицо. - Я всегда так выгляжу, когда бегу. Это спорт, а не балет. - А почему вы не ходите вечером, со всеми? - спрашивает Саймон искренне. - Там же веселее. И безопаснее, в смысле - если упадёте, кто-то поднимет. Мэри переводит дорожку в режим разминки. Снимает наушники полностью, вешает на шею. - Вечером много народу. Не привыкла я пока что занимать спортом. И так же травмы покажут меня не в лучшем состоянии. Лас кивает на её кроссовки, на ровную спину. - Доктор, а где вы так бегать научились? У вас постановка стопы правильная, дыхание ритмичное. Я сам в школе бегал, но так чисто - редко у кого вижу. Мэри на мгновение замирает. Потом улыбается - не криво, а тепло, по-настоящему. - Папа научил. - Папа? - Тед удивлённо поднимает бровь. - Да. Он сам в юности бегал полумарафоны. Потом пекарню открыл, времени на соревнования не осталось, но привычку бегать по утрам не бросил. И меня с собой таскал с шести лет. Сначала трусцой за ним, потом - технику ставил, дыхание. А в школе,помимо художественного кружка, я уже бегала за команду. У нас был сильный тренер, бывший легкоатлет. Мы выступали на региональных соревнованиях. Пит присвистнул. - И как успехи? - Много раз занимали командой призовые места.- Мэри пожала плечами. - Потом медицина, интернатура… времени стало меньше. Но привычка осталась. Папа говорил: «Ноги тебя кормить не будут, но они всегда унесут тебя от беды». - Крутой у вас папа, - тихо говорит Пит. - Крутой, - кивает Мэри. Тед переглянулся с Ласом. - А вы не хотите сегодня вечером прийти в общий зал? Не вместо утренней тренировки, а дополнительно. Чтобы мы не чувствовали себя дураками с нашей техникой. Лас кивнул: - Да. Вы нам покажете, а мы… ну, будем вашей охраной. Вдруг кто приставать будет. Мэри медленно выдыхает. Рёбра ноют. Но бег - не прыжки. Бег можно. - Хорошо. Сегодня в десять вечера. Но вы меня слушаетесь. И никаких «давай, доктор, покажи спринт». У меня трещины ещё не срослись. - Так точно! - чуть ли не хором. Вечер. Тот же спортзал. 22:00. Теперь здесь светло - горели все лампы. Запах пота, озона, разогретого металла. Гул голосов, лязг гантелей, шипение беговых дорожек. Мэри входит. На ней чёрные спортивные штаны, свободная длинная футболка, кроссовки с ярко-зелёными шнурками. Волосы собраны в высокий хвост. В наушниках играет на этот раз инди-поп. Дозоров человек пятнадцать. Знакомые лица: Тед машет ей с тренажёра для жима ногами, Лас и Саймон растягиваются у стены, Пит пытается настроить эллипс. Но есть и другие. Крупный дозор с татуировкой на плече качает бицепс, двое парней у беговых дорожек перешёптываются. Мэри расправляет плечи и идёт к свободной дорожке. Не к дальней - к средней. Посередине зала. - Доктор Эванс, - окликает её незнакомый дозор. - А правда, что вы по утрам десять километров наматываете? - Правда, - коротко отвечает Мэри, включая дорожку. Но не десять. Пока пять-шесть. Восстанавливаюсь. Она устанавливает скорость 9 км/ч - щадящий бег, почти трусцой. Начинает разминку: шаг, лёгкий бег. Руки согнуты под прямым углом, локти прижаты. В зеркале видно, как дозоры перестают пялиться. Тед занимает соседнюю дорожку, пыхтит, но старается повторять. И тут открывается дверь в спортзал Входит командир Гляделкинс. Без шлема - в чёрной облегающей спортивной майке. И в самых обычных спортивных штанах. Лицо сосредоточенное, чуть хмурое. Все дозоры мгновенно подтягиваются. - Командир на месте! - Вольно, - бросает он, не глядя на них. - Занимайтесь. Он окидывает взглядом зал. И замечает Мэри. Она бежит на дорожке в середине. Не прячется. Не смотрит в пол. Её лицо спокойное, даже чуть усталое, но не затравленное. Гляделкинс замирает на секунду. Потом идёт к свободной дорожке через одну от Мэри. Настраивает дорожку: 11 км/ч, наклон 1,5%. Стартует. Теперь они бегут параллельно. И сразу видно: Гляделкинс умеет бегать. Корпус прямой, плечи развёрнуты, руки работают ровно, без разболтанности. Дыхание глубокое, ритмичное - вдох на три шага, выдох на два. Он не смотрит по сторонам. Сосредоточен. Мэри замечает это краем глаза. И внутри что-то ёкает - от уважения. Она невольно ускоряется. 10 - 10,5 - 11 км/ч. Гляделкинс, не глядя на неё, тоже прибавляет: 11,5. Соревнование начинается молча. Без слов. Просто два человека, которые знают, на что способны, проверяют друг друга. 12 км/ч. Мэри чувствует, как сердце колотится о рёбра. Ритм сбивается - она делает вдох на два шага, выдох на один. В зеркале Гляделкинс держится ровно, даже не дышит тяжело. Чёрт, - думает она. - Он реально быстрее. Она добавляет ещё: 12,5 км/ч. Это слишком много для нее на данный момент из-за травмы. Но азарт дает о себе знать. И на четвёртой минуте этого темпа она чувствует резкую, колющую боль в правом боку. Там, где трещина в ребре. Раньше она почти не замечала её, на щадящих скоростях боль была тупой, фоновой. Но сейчас, на пределе, ребро напоминает о себе жёстко и безжалостно. Мэри стискивает зубы. Пытается дышать глубже. Не помогает. Боль пульсирует в такт шагам. Она сбавляет. Резко. 12 - 10 - 8 км/ч. Переходит на быструю ходьбу. Ладонь сама собой ложится на бок - туда, где под рёбрами спрятана незажившая трещина. Гляделкинс замечает это сразу. Он тоже снижает скорость. Не до ходьбы - до 9 км/ч, лёгкий бег. После выключает свою дорожку. Подходит к ней. Игнорируя взгляды дозоров. - Доктор Эванс. - Голос тихий, но твёрдый. - Вы перегрузили себя. - Всё нормально, — выдыхает она, не убирая руку от ребра. - Просто… заигралась. - Я вижу. - Он смотрит на её дорожку, на мигающие цифры скорости. - 12,5 после трещин в рёбрах - это самоубийство. Вы врач. Должны знать. - Знаю. - Она кривит губы в болезненной улыбке. - Но иногда хочется забыть, что я пациент. Гляделкинс протягивает руку к кнопке управления, полностью останавливает ленту. - Сходите. - Кивает на скамью у стены. - Посидите. Я принесу воду. - Командир, я сама… - Это не просьба. Это приказ. Мэри подчиняется. Сходит с дорожки - ноги слегка дрожат. Она идёт к скамье, садится, осторожно выпрямляя спину. Боль уже отпускает, пульсирует глухо, но терпимо. Гляделкинс возвращается через минуту с бутылкой воды. Протягивает. Садится рядом - на расстоянии, но не командирском, а человеческом. - Вы хорошо бежите, - говорит он, глядя прямо перед собой. - Ритм держите. Техника правильная. Я не сразу понял, но потом узнал постановку стопы, вас учили всерьёз. Мэри делает глоток. - Спасибо. Вы тоже. Он усмехается - Дозоры должны видеть, что командир выдерживает свои же нормативы. Иначе уважения не будет. Помолчав, он спрашивает: - Доктор Мэри, я хотел спросить… Где вы научились так бегать? Это не просто школьная физкультура. Она смотрит на свои кроссовки, на яркие шнурки. Потом поднимает глаза. - Отец меня приучил. Сначала просто держаться рядом, потом технику ставил, дыхание. Говорил, что спорт - это дисциплина, а дисциплина - это свобода. Когда тело сильное, голова лучше работает. Гляделкинс молчит несколько секунд. Потом говорит тихо: - Мой отец тоже говорил про дисциплину. Только он был военным. И бегать я учился не ради удовольствия - ради выживания. В академии без нормативов отчисляли. - А теперь? - А теперь… - он смотрит куда-то вперёд, в стену спортзала. - Теперь это привычка. И иногда - единственное время, когда голова замолкает. Мэри поворачивается к нему. - Вы поэтому по вечерам бегаете? Чтобы голова замолчала? Он не отвечает. Но она и так знает. - Если хотите, можем вместе побегать. С Утра. Медленно. Щадящий режим. Пока я не приду в форму. Гляделкинс встаёт, поправляет форму. - Приду. - Помолчав, добавляет: - Только без соревнований. Вы - врач. Я - командир. Вместе мы отвечаем за порядок на корабле. А порядок начинается с головы и тела. - Так точно, сэр — улыбается Мэри. Он кивает и уходит. Но на этот раз не спеша, без той неловкой поспешности. Тед подбегает к скамейке, едва дверь закрывается. - Доктор, вы видели? Командир сам подошёл! Принёс вам воду! -Тед, субординация. - Так точно! — Тед пытается придать лицу серьёзное выражение, но глаза всё равно смеются. - Но это было… ну, вы понимаете. Мэри качает головой, но улыбается. Встаёт, разминает затёкшую спину. Рёбра ноют, но в наушниках теперь играет что-то спокойное, почти медитативное. Спортзал опустел. Лампы перешли в дежурный режим полумрак, только светодиодные полоски вдоль дорожек и тусклые лампы над скамьями. Вентиляция всё ещё гудит, но теперь этот звук кажется одиноким. Дверь в спортзал снова открывается. Возвращается Гляделкинс. Он уже успел зайти к себе, но вспомнил, что забыл на скамье свою бутылку с водой. Армейская привычка - ничего не терять. Он подходит к скамье. Бутылка на месте. Рядом на полу, под тем местом, где сидела Мэри, что-то блестит. Он наклоняется. Маленькая серебряная заколка для волос - в виде листочка, с тусклым камушком. Дёшево, но со вкусом. Такими обычно закалывают пряди у виска. Она сегодня была с высоким хвостом, но эта заколка, наверное, выпала, когда она вытирала пот. Гляделкинс поднимает заколку, вертит в пальцах. Потом, недолго думая, убирает в нагрудный карман своей формы. - Завтра отдам, - бормочет он себе под нос. Но почему-то уже знает, что завтра «забудет» отдать. И послезавтра тоже. Час спустя. Комната Гляделкинса. Он сидит за столом перед монитором. На экране - камера наблюдения в спортзале. Он прокручивает запись назад. Вот они бегут параллельно. Он смотрит на себя - слишком напряжён, локти чуть разведены, но в целом нормально. Потом переводит взгляд на Мэри. Она ускоряется. Её лицо в зеркале - сосредоточенное, почти яростное. Потом боль, сброс скорости, рука на ребре. И он, Гляделкинс, подходит к ней. Останавливает её дорожку. Приносит воду. Садится рядом. Он смотрит этот фрагмент три раза. Каждый раз задерживаясь на том моменте, когда она берёт бутылку, и их пальцы почти касаются. - Идиот, - тихо говорит он себе. - Она твой подчинённый. У неё травма. Ей нужна помощь, а не… - Он не заканчивает. Он закрывает окно с записью и утыкается лбом в сложенные руки. На столе, рядом с клавиатурой, лежит маленькая серебряная заколка. Он так и не решился вернуть её сегодня. Пальцы сами тянутся к ней. Он берёт заколку, подносит к свету. Простой дешёвый камушек, обычный металл. Но почему-то ему кажется, что он держит в руках что-то важное. - Завтра, - повторяет он. Убирает заколку в ящик стола. Закрывает. Открывает снова. Перекладывает в нагрудный карман. - Идиот, - говорит он в третий раз. Ложится спать. Но долго ворочается, прокручивая в голове их разговор. Её улыбку - когда она сказала «Спасибо. Вы тоже». И то, как она смотрела на свои кроссовки, рассказывая об отце. Он засыпает под мерный гул вентиляции.