Replay

На улице уже давно стемнело. И фонари, как бы ярко они ни горели, не смогли бы сделать город светлее. Темная фигура, одетая в неприметный, серый плащ неспешно удалялась от единственного цветочного магазина, что уже столько лет стоял здесь один, сам по себе. А через несколько десятков метров начиналось кладбище. Каждая бабушка, что проходила мимо кладбища до стоящей прямо за ним деревни, крестилась трижды и старалась идти быстрее. Еще немного, и начинается широкий, просторный лес, где выгорела дотла школа. И все те, кто был там схоронен, на старом кладбище той школы, был перезахоронен. Был перезахоронен именно на этом кладбище. Именно поэтому так тряслись миниатюрные руки, в которых Вика Кузнецова держала букет полевых ромашек. И шла вперед. Еще немного, и она дойдет до того самого места, к которому долго-долго не приходила. А еще придет туда, куда приходит каждый день. Приходит, чтобы вымолить прощения, и чтобы попросить вернуться. Виктория Владимировна ходила мимо надгробных плит, откуда на нее смотрели совершенно незнакомые люди, и молилась. Накинув на каштановые волосы платок. Шла мимо тех, кого совсем не знала. Мимо чьих-то братьев и сестер. Мимо чьих-то детей и чьих-то отцов. Мимо чьих-то друзей. Наверное, они тоже так же часто и так же печально смотрели на эти незнакомые плиты и несли цветы к своим, к самым близким. И она прошла к той самой могиле, у которой ее не было уже больше полугода. К той самой, где на гранитной плите, улыбаясь, смотрит ИХ друг. Которого уже ничем не вернуть.  - Здравствуй, Тёма. Темочка, ты меня прости, пожалуйста, что все так вышло, - молодая особа присела на корточки возле плиты с изображением Артема Калинина. Проведя ладонью по глади гранита, она опустила голову. Тяжело давались ей эти редкие визиты к нему. Еще тяжелее было потом встать и уйти. Не пошатываясь, твердой походкой. Она могла сидеть вот так, возле его могилы часами. И плакать, рыдать, неустанно повторяя, что хочет вернуться обратно, чтобы изменить все. Вика не могла полюбить его. Но если бы это могло обещать ей, что они вернутся к ней. Она бы полюбила. Сделала бы все, только бы полюбить. Если бы ей только пообещали, что друзья вернутся.  Прошло около часа, и Кузнецова поднялась с колен, оставив на гранитной плите свои слезы и просьбы вернуться. Оставила две белые большие ромашки у земли, вышла за ограду и пошла дальше. Теперь нужно было владеть собой. Ни при каких обстоятельствах не рухнуть у могилы Даши. И не просить перестать сниться ей. И перестать наконец плакать. Девушка вошла за ограду и закрыла калитку.  - Даш, привет, - Виктория преклонила колени к земле и положила на нее свои ладони, - я сегодня была у психолога. Не знаю, что теперь делать. Даже Илья Анатольевич не знает, как помочь! - Кузнецова закрыла лицо руками и, тихо плача, продолжила, - Даш,  Андрей без тебя не может. Вернись к нам. Помоги нам жить дальше!   Она ведь не сдержала обещаний. Ни одного. И рухнула, и заплакала и вот, теперь просит. Но просит лишь вернуться к ним. Пусть и слишком глупо и абсурдно звучит ее просьба.  Она еще долго говорила с гранитной плитой, проводила ладонями по земле. И плакала. Долго. Спустя время Виктория поднялась на ноги и, стряхнув с себя сухую землю, положила на могилу ромашки. Ромашки с бледно-желтой сердцевиной, которые подруги так любили. . Лучи, которые уличные фонари испускали были уже очень тусклыми, а небо, под которым стояла сейчас девушка и еще миллиарды людей, будто нарочно было усыпано очень маленькими, едва различимыми звездами. И лишь малая медведица светила ей ярче остальных. Темноволосая особа вышла за ограду, закрыла калитку и в несколько шагов преодолела расстояние от могилы подруги до трассы, где машины, несмотря даже на столь позднее время, носились с бешеной скоростью. Но одна из машин, среди остального потока, все же затормозила и из салона на нее смотрела совсем еще молодая, только окончившая школу девушка. Возможно, она ехала из деревни, где навещала старушку маму, возможно - из другого города, но выехала она со стороны леса. Именно с той стороны, где некогда возвышалась их школа, теперь полуразрушенная, сгоревшая, сломанная.  - Вам в какую сторону? - Незнакомка была в тонких кашемировых перчатках, в шелковой сорочке. Но самое интересное, что ее лицо, даже несмотря на темноту в салоне, светилось. Нет, не сказать, что именно светилось бледно-голубым светом, но все черточки лица было видно. Тонкие губы и темные глаза. Светлая кожа, прямые брови, светлые волосы.  - В центр не подбросите?  - Почему бы и нет? Садитесь! - Улыбнулась в ответ ей новая знакомая. Кузнецова открыла дверь авто и села в кресло пассажира. Авто вновь набрало скорость - Боюсь показаться нетактичной, но... Почему на кладбище и так поздно?  - Ничего страшного. Не переживайте, - Вика печально улыбнулась, - я приходила  к друзьям. Они жили здесь раньше, за деревней. Вот и схоронены здесь.  Кузнецова опустила взгляд на свои руки, а собеседница, периодически глядя на нее, с сожалением проговорила - Простите.  - Все в порядке. Вы не виноваты. - Вашим друзьям очень повезло. Вы очень переданы им.  - Спасибо, но... Возможно, это и не так. Я не была так передана им, когда они были живы, впрочем... Не важно. Водитель чуть опустила голову, но потом, вновь подняв взгляд на дорогу, заговорила. - Я верю, что все еще будет хорошо! Девушка кивнула Вике, и машина набрала еще большую скорость.