I will find you

Здесь лапы у елей дрожат на ветру, Здесь птицы щебечут тревожно. Живешь в заколдованном диком лесу, Откуда уйти невозможно.

В саду прохладно, розовые кусты слегка пригибаются от слабого ветра, роняя нежные лепестки на землю. Высокий камыш шелестит жесткими листьями, наполняя все вокруг тихим шуршанием. Воздух влажный и свежий, как после дождя, позволяет дышать полной грудью, не боясь закашляться пылью. Сквозь шипованные ветви роз проглядывает фиолетовая ткань: за ними кто-то есть. Если прислушаться, можно услышать режущие звуки металлических ножниц. Не нужно гадать, чтобы понять, кто прячется за розовыми кустами, слишком увлеченный своим делом. - Что ты делаешь? – недоумевая спрашивает высокий парень, обходя колючие кусты, стараясь не задеть шипы и не запутаться подолом одежды в высокой траве. - Режу, - спокойным бархатным голосом в ответ. Брюнет стоит возле старого деревянного стола, разрезая пурпурно-розовые цвета на десятки частей, не жалея ни темных листьев, ни нежных бутонов. Весь стол усыпан цветами, точнее их частями, на высоком стуле лежит целый букет еще целых цветов, дожидающихся своей участи. - Зачем? – будто эхом отзывается собственным голосом и все исчезает: высокий брюнет, розовые кусты и испорченные розы – исчезает все. Сохраняется лишь далекий шелест камыша. Парень крутится на месте, но не видит абсолютно ничего, только тьма окружает со всех сторон, вынуждая закрыть руками глаза, лишь бы не видеть эту всепоглощающую черноту вокруг. Он подносит ладони к лицу, но пугается еще больше. Густая красная кровь медленно капает вниз, пачкает белые манжеты, оставляла некрасивые разводы на запястьях. Парень не мог сдвинуться с места, ни даже приподнять руки: он был заворожен этой картиной. Шум камыша исчезает постепенно, словно кто-то намеренно приглушал громкость. Вот он остался в полной тишине, будто в вакууме, где не слышно даже самых пронзительных криков, а кровь с ладоней все капала вниз. Кровь была чужой, на смуглой коже не было ссадин или даже мелких царапин, кровь не его. Но почему-то от этого еще хуже, больнее, ощущение такое, будто забыл самое важное, потерял необходимое. Чувства застилают глаза, а слезы опадают на ладони, как розовые лепестки на землю, и смешиваются с густой кровью, что по-прежнему на ладонях. Болезненный крик пронзает воздух, но стены поглощают шум, никто не придет, чтобы вытереть слезы после очередного кошмара. Хосок садится, поджав под себя ноги, чувствуя как горячие капли стекают по щекам и ничего не может с этим поделать, они не останавливаются. Внезапно становится невыносимо холодно, парень старается согреться, обхватив плечи трясущимися руками, но это не помогает. К холоду присоединяется тоска, будто его покинул кто-то невероятно важный тот, кого он никак не может вспомнить. Только спустя четверть часа удается унять дрожь и частые всхлипы. Хосок сворачивается под одеялом, прижав колени к груди, вытирая рукавами синей пижамы. Так каждую ночь. Каждую чёртову ночь Хоби видит сны с молодым хвараном. Это происходит каждую ночь. Правда, не всегда эти сны являются кошмарами. Его зовут Хансон и они были безумно влюблены когда-то давно в прошлой жизни. Хансон часто рассказывает ему о том, как любил его, пока держит за руку в том же саду, окруженном высоким камышом и розовыми кустами, жаль, что Хосок совершенно не чувствует тепла от этих прикосновений. «Я обращаюсь к тебе, чтобы сказать, что ты не одинок» Это было первым, что он услышал от Хансона. Почти три года назад. С тех пор он является ему во снах постоянно. Раньше Хансон приходил не каждый день, но раз в неделю это обязательно случалось. А теперь... Теперь это не отпускало, душило его, лишало сна и покоя. Потому что в последние полгода, Хансон являлся не только ночью. Он был повсюду: в зеркалах, за спиной в коридоре, в толпе прохожих. В последнее время его визиты приносили больше боли, чем скрашивали тягучее одиночество. Но Хоби не с кем было поделиться своими страхами. Пришлось записываться к психологу. После первого сеанса был определен диагноз. Шизофрения. Активная фаза. Врач убедил Хосока, что Хансон – плод его воображения, что он придумал его из-за недостатка любви. А Хосок поверил. С тех пор ванная Хосока больше напоминала аптеку, чем ванную. На раковине стояли десятки баночек с цветными таблетками. Но ничего не помогало. Хансон приходил каждую ночь, обещал вернуться, несмотря ни на что встретиться вновь. Давным-давно Хосок смеялся и улыбался, ярче солнца. В шелковые волосы вплетал васильки и ромашки, маки хранил в нагрудном кармане своей джинсовой куртки, а нежные лилии в сердце. Взгляд был невинным, светлым и теплым, в глазах цвета молочного шоколада еще не было пустоты, дневных и ночных кошмаров. Хосок грел всех вокруг своим теплом и не заметил как оно закончилось: его брали, ничего не оставив взамен. У Хосока все бедра и плечи в шрамах – осколки первой любви, как правило, неудачной. Порезы, навсегда оставленные его возлюбленным на смуглой коже, напоминают о собственной никчемности ежедневно. Стоит провести рукой по бедру и будто бы снова из его глаз слезы дождем льются, сильные руки оставляют кровоподтеки на запястьях и талии от мертвой хватки, что сдерживает и вырваться не надает, а кровь тоненькими струйками из свежих ран на пол стекает. Шрамы – наказание за провинность: неправильный взгляд в сторону, лишнее слово в ссоре, малейший повод для ревности, непослушание. И самому стыдно за то, что позволял так с собой обращаться. Ведь его не любили, а держали от скуки. Он любил безответно, получая свежие порезы за самопожертвование. А Хансон его любит или любил, все равно, ведь Хансон не существует. И от этого больнее, чем от ран кухонным ножом. Порой казалось, что он помнит. Помнит Хансона. Осязает кончиками пальцев его мягкую кожу, на толику темнее его собственной. Чувствует прикосновения губ трепетные к искалеченным плечам и бедрам, к тонким запястьям и дрожащим от нежности запредельной ресницам. Ощущает его запах – чайная роза, что по июлю цветет. Хосок часто заваривал себе чай с цветочными лепестками, чувствуя трепет родной в сердце. Слышит яркий смех и бархатный низкий голос во снах, что успокаивает не хуже ромашки и колыбельных. И шепот нежный на ушко перед сном, желающий спокойной ночи и сладких снов с напоминанием о вечной любви. Видит перед собой прекрасный образ: размытый - днем, яркий - ночью. Ореховые глаза светятся от любви ко всему живому, Хосоку в особенности. Идеальные руки и книжная эстетика в каждом движении. Длинные темные волосы перевязаны фиолетовой лентой и собраны в хвост. Высокий лоб, мягкие щечки, родинка на кончике носа и красивые губы, искусанные в страстных поцелуях. Все ощущается до мелочей. И порой Хоби задается вопросом: действительно ли я придумал тебя, Хансон? Неужели твоя безграничная любовь – плод моего воображения? И Хосок был бы рад Хансону, если бы воспоминания не превращались в кошмары, стекающие с рук густой кровью вперемешку со слезами, вынуждающие кричать до боли в горле, чтобы проснуться. Хосок пил снотворное горстями, но Хансон все равно приходил во сны и давал призрачные обещания, хотя сам был уже давно мертв.