I will find you

В какой день недели, в котором часу Ты выйдешь ко мне осторожно? Когда я тебя на руках унесу Туда, где найти невозможно? Кто не верил в дурные пророчества, В снег не лег ни на миг отдохнуть, Тем в награду за одиночество Должен встретиться кто-нибудь.

На утро, после данного Хосоком обещанья, Хансон исчезает бесследно, не оставив не единого напоминания о себе, кроме влюбленного блеска в оленьих глазах и трепета в израненном сердце. Хосок ждет его три ночи, а на четвертую плачет. Плачет как тысячу раз до этого: тихо и надрывно, заливая трясущиеся руки слезами, которыми еще недавно касался пшеницы волос. Он позволил себе растаять вплоть до самого рассвета, чьи лазурно-розовые полосы застыли в его влажных глазах, а первые облака отпечатались на обратной стороне век. Только с рассветом Хосок замученный и разбитый проваливается в сон. Хансон покинул его. И что же теперь делать? Стыдливо зализывать раны, как побитому псу? Псом, к слову, должен был быть Хансон, и сторожить его - тоже он. Ведь обещал спасти. Но провода обуглились, и система дала сбой. И, "здравствуй, затяжная депрессия. Давно не виделись, правда? Соскучилась по своему неизменно-жестокому способу выбивать из меня все живое? Да? Я тоже скучал". Ему бы пару рук, что внезапно его обнимут, но он их не почувствует. Хосок держится, улыбается, чтобы сдержать подступающие слезы и кутается в одеяло сильнее. Закрывая входную дверь, он сильнее натягивает рукава свитера и улыбку на обветренные губы. Лишь только комната видит его ссутуленную спину, которая подрагивает и всхлипы. Хосок помнит, когда впервые встретил Хансона; тот был отражением в зеркале за спиной, просил не бояться, довериться и выслушать, но также не смел прикоснуться с исхудавшим плечам и провести пальцами по выступающим лопаткам. Помнит легкий вишневый аромат, следующий за его возлюбленным по пятам. Но также он помнит мурашки, какими покрылось его тело, когда он впервые ощутил его дыхание на своей шее. Помнит, как попрощался и пообещал искать вечно, но никак не может вспомнить, что сказал не ему нечто важное и необходимое. Слишком привыкший утопать в меланхолии с нотками страха и крайней беспомощности, Хосок не собирается отдаваться в объятия грусти снова, рыдать ночи напролет больше не кажется выходом. Ему лишь бы не сдаться, выстоять первый бой, выжить под штормом и не разбиться об скалы. Ни одна буря не может длиться вечно, всему есть конец. Но чей конец настанет быстрее, Хосок не уверен. Как никто другой он знает лишь, что умереть от ожидания не страшно, страшно – от одиночества, от отсутствия заботы и тепла. С недавних пор Хосок стал замерзать снова, то ли ночи стали холодней. Он прячет руки в карманах отчаянно и остыть боится до возвращения; собирает последние клочки тепла по уголкам своей комнаты и хранит под ребрами стопки поэзии, вытканные из боли. Иногда Хосок сомневается: оставил ли Хансон его для того, что бы снова найти или это начали действовать препараты, выписанные доктором на клочке бумаги. Хосок все еще не уверен, существовал ли Хансон на самом деле или это все его расшатанная психика, неспособная воспринимать реальность, оттого и придумала свою собственную. Но он старается избегать таких мыслей и, закутавшись в теплое драповое пальто, выбегает на улицу, чтобы ждать Хансона не в слезах, а на мостовой. За последнее время Хосок обошел почти весь Сеул, со всеми окрестностями, но так и не встретил своего хварана. Говорят, средь городов, затерявшись между неровными постройками жилых домов, прячущихся друг за другом, можно отыскать истину. Хансон для Хосока великая истина, но в лабиринтах улиц он так найти его и не может. Ждать его каждый вечер на набережной входит в привычку, но даже сквозь толщу воды невозможно разглядеть родное отражение. Подолгу скитаясь по улицам, останавливаясь лишь для того что бы послушать колыбельные мотыльков, греющихся под светом фонарных столбов, Хосок ищет его в каждом прохожем, вглядывается в незнакомые лица, надеясь однажды увидеть родные медовые глаза. Но все бессменно проходят мимо, лишь изредка оборачиваются с целью рассмотреть получше. Вот только сам Хосок не замечает интереса к своей персоне, не верит в свою красоту. Собственное мерцание разглядеть сложнее всего, вот и Хосок не видит. Но ведь со стороны не сложно рассмотреть теплившуюся надежду в светло-карих глазах и то тепло, что он обещал сохранить навеки. От его сутулой фигурки уют исходит домашний и тепло сравнимое с солнечным, подставляй ладони и грей сколько хочешь. Однажды он обнаруживает себя рядом в маленькой книжной лавке, сам не осознавая как там оказался, но все же учтиво кланяется женщине за прилавком и проходит внутрь. Магазинчик ни чем не отличается от его хозяйки, такой же крошечный, но невероятно уютный. Расхаживая среди невысоких стеллажей, Хосок ощущает себя так, будто вернулся домой в Кванджу, где мать его обнимет счастливо на самом крыльце, а отец по-дружески похлопает по плечу. Но стоя посреди книжных полок, на которых миры в цветастой обложке расставлены хаотично, не придерживаясь ни алфавита, ни жанра, ни автора, Хосок чувствует себя в безопасности. На плечо ложится дряхлая ручонка, пугая и без того зашуганного парня. Испуганно обернувшись, Хоби кланяется вторично, но спокойный взгляд вынуждает его проглотить еще не вылетевшие на воздух слова. — Ты ищешь что-то? — хриплым голосом спрашивает хозяйка. — Нет, — Хосок испуганно машет головой и кланяется зачем-то снова, — я зашел просто посмотреть. — Ты что-то ищешь, молодые люди могут быть настолько потерянными только, если сами потеряли кого-то, — Хосок лишь улыбается глядя на нее и молча отводит взгляд в сторону корешков какой-то трилогии, даже не читая названия. — То, что ты потерял, придет к тебе с закатом и принесет с собой тепло в холодный вечер, — женщина жестом подзывает его, вынуждая чуть склониться, пока вкрадчиво предсказывает ему будущее. — А теперь иди домой, тебе еще нужно выспаться перед рассветом. Она буквально выталкивает его за дверь, всучив в руки «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна и воткнув несколько ромашек в карман пальто, а одну за ухо. Оказавшись на улице, Хосок сквозь стекло слышит её хриплый смех, но назад не оборачивается – в этом нет необходимости. Рассветы он встречает бессменно с чашкой малинового или с черемухой в узких ладонях. На его подоконнике с недавних пор сидят важные голуби, прилетевшие за хлебными крошками, которыми Хоби кормит их каждое утро. Хосок называет их друзьями и тянется к хрупким крыльям руками, но птицы в стороны разлетаются, он на них не в обиде, сам такой же. Выходя из дома, Хосок каждый раз подходит к зеркалу и проводит костяшками пальцев по отражению за спиной. Может он и не видит там ничего кроме соседней стены, но точно знает, кто стоит позади. И только послав воздушный поцелуй пустоте в зеркале, Хосок скрывается за дверью, абсолютно не ощущая себя одиноким и сломленным. Хансон никогда не станет для него воспоминанием, потому что каждый раз, когда Хосок о нем думает, тот стоит рядом с ним, пусть бесшумно и незаметно, но он есть. И не важно, общаются они в данный момент или не виделись уже целую вечность. Ко второму месяцу становится лучше. Баночек с таблетками на раковине и в шкафу становится меньше, и нет, они не заканчиваются. Они просто больше не нужны. Да и шрамы на коже становятся менее ужасными, чем казалось раньше. С недавних пор успокоительные в кармане сменились имбирным печеньем и ирисками в шоколаде, действуют они также, но вкуснее стократ. Буря, затянувшаяся на пять лет, отступает, оставляя после себя осколки разбитого корабля, у которого еще есть шансы залатать сквозные дыры в палубе и белоснежных парусах. Его герой не может быть рядом, поэтому он станет им сам. Хоби помнит ту ночь, когда пошли сильные проливные дожди на следующий день после того, как Хансон ушел; как он днями сидел на своей кровати и тосковал, смотря на небо даже тогда, когда на нем не было ни единой звезды. Надежда увидеть сквозь чернильное полотно медовую улыбку не исчезает ни на секунду. Его сны теперь теплые и мягкие, на утро Хосок не помнит их содержание, но знает одно: его в них не было. Такие сны не могут его успокоить, но они способны загладить тени под грустными карими глазами и вернуть посеревшей коже былое солнечное сияние. Хансон стал для него путеводителем в лабиринте, казалось бесконечном. Его хваран вывел его к прямой, в конце которой свет и сам Хансон: смотрит влюбленно и в объятья свои приглашает. И Хоби бы не заблудиться на этой полосе, не свернуть в ненужную сторону, потому что вывести его больше некому. Теперь он сам себе попутный ветер, только он сам может вознести себя к дальним берегам, прочь от черных вод, где обитают чудовища. И каждое утро, распахивая ясные глаза, Хосок неистово скучает по снам и теплым сказкам бархатным голосом вперемешку с поцелуями в шею. Тосковать со спокойствием в душе и надеждой в сердце намного легче, чем солью на щеках, после бессонной ночи. И если бы Хосоку предложили вернуть Хансона в комплекте с кошмарами, он бы не согласился, как бы сильно не скучал, как бы не любил. Он найдет его сам. На рассвете он садится на пол перед кроватью и возносит руки вверх, подставляя под нежные лучи восходящего солнца. А темными ночами, когда совершенно не спится, считает звезды сквозь кухонное окно в компании чашки мятного чая. Но поможет ли это разглядеть собственную красоту? Собственное великолепие было для него сокровенной тайной. Хансон звал его своим маяком, помогающим его кораблю находить пристанище в непроходимые штормы, он верил в его волшебное мерцание, поверит ли в себя он сам? Сможет ли он когда-нибудь, закрывая глаза, представить себя бесконечным небом, покрытым созвездиями? Хансон как-то сказал, что он не «катастрофа, а природный феномен». Медленными шагами Хосок начинает в это верить, верить в собственную красоту. По крупицам собирая застывшие на щеках слезы в маленькие лампочки, что раньше светились в его глазах, озаряя их янтарным блеском. Приходится бороться одному, собирать себя как мозаику по кусочкам, замазывать трещины и выравнивать углы. Выращивать заново увядшие, казалось навсегда, цветы сложно, но со временем пробиваются первые ростки белоснежных лилий, а в волосах зацветают мелкие васильки. На семнадцатую неделю без Хансона, Хоби набирается смелости и выплескивает горячий шоколад в лицо Вонсока, в плату за шлепок по ягодице. Стоя над опустившимся на колени от боли парнем, Хосок чувствует настоящую гордость за себя, наклоняется, проводит ладонью по чужим жестким волосам и произносит твердое «не смей больше ко мне прикасаться». Схватив рюкзак, он выскальзывает за дверь, заслышав аплодисменты за спиной, не в силах справиться с довольной улыбкой на губах. Тем вечером Хосок бесцельно бродит по городу, грызя имбирное печение из рюкзака, или делится им с бродячими собаками, которых после треплет за ушком. Он никогда бы не подумал, что способен причинить кому-то вред, даже тому, кто тиранит его самого практически ежедневно уже на протяжении четырех лет. Как бы то ни было, Хосок еще никогда не был так горд за себя, и в награду покупает себе мешочек шоколадных конфет в маленьком магазинчике на углу своей улицы. Когда Хосок возвращается домой, на кровати его встречает крохотный клочок бумаги, где черными чернилами выведено теплое: «Посади свой сад и укрась свою собственную душу, вместо того, чтобы ждать кого-то, кто принесет тебе цветы». Несложно догадаться, что Хансон не дождался его и ушел, оставив послание. И вместо того, что бы плакать сжавшись под одеялом, Хосок находит акварельные краски в нижнем ящике письменного стола. Раздевшись, он садится на пол и рисует цветы на своей коже, так чтобы голубые лепестки закрывали уродливые шрамы. И только сейчас он впервые не чувствует себя изгоем наедине с собой. Впервые не ощущает одиночество, ведь именно оно его единственный друг сквозь года. Спустя час он стоит в ванной и рассматривает сотворенный шедевр. На его теле целая коллекция произведений искусств, что переплетаются и вырастают во что-то иное. Он ведет кончиками пальцев по засохшей краске и тихо-тихо улыбается, ему впервые не противно к себе прикасаться. Его бедра и плечи покрыты небесными маками, а на животе вот-вот распустятся бутоны алых тюльпанов. Тоненькие стебельки окутывают его шею так бережно, словно обнимают, и спускаются вниз вплоть до самых щиколоток. И кажется, что впервые ему удается почувствовать себя красивым, не превосходным или безупречным, как говорил Хансон, а именно красивым. Он оглаживает ладонями своим плечи, выступающие сквозь кожу ребра и тощие бедра, стараясь не смазать цветущие сады, и ему абсолютно наплевать, что под слоем краски таится кошмарное прошлое, полное крови и саднящих ран. Хосок забирается в горячую ванну и чувствует, как медленно, расплываясь узорами по воде, краска стирается с кожи, но красота остается. Остается в нем навсегда. Просто некоторые люди начинают сверкать гораздо позже.

***

По обыкновению остановившись на одном из десятков мостов, перекинутых через реку Хан, Хосок опирается локтями о холодное железо и вглядывается в апельсиновые облака, меж которых проглядывается след недавно пролетевшего самолета. Он не знает, кто в этом самолете, но надеется, что они летят туда, где им будет спокойно. Параллельно самолету, по небу проплывает с дюжину белых птиц, что постепенно сливаются в предзакатном мареве. Больше всего Хоби сейчас хочется обратиться в птицу, красивую(хотя разве птицы могут быть не красивы) с нежно-розовыми крыльями и скрыться за облаками, улететь далеко за пределы этого холодного города желательно к Хансону. Он смотрит вверх с тенью улыбки, провожая косяк журавлей, едва различимый сквозь перламутровый закат. Хосок протягивает к солнцу дрожащие ладошки и складывает их так, чтобы они напоминали птицу. Ту самую птицу, большую с розовыми крыльями, что может взмыть в небо и улететь далеко-далеко отсюда, растворившись в высоте. Чем ниже опускается солнце, тем меньше на улице остается людей. Все спешат скрыться за железными дверьми и наконец смыть прохладной водой радостную улыбку с лица. Нет больше смысла притворять счастливым – других людей рядом нет, а себя не обманешь. Вскрикнув, Хосок вздрагивает, послышав за спиной собачий лай и едва не заваливается в сторону. Мужчина лет сорока хлопает его плечу, посмеиваясь, и просит не бояться его игривого питомца. Поправив рукава кофты, Хоби оглядывается и, не замечая никаких прохожих, кроме исчезающих вдалеке мужчины с собачкой, перекидывает ноги через перила. Они слишком часто сидела так вместе с Хансоном рядышком бедром к бедру, тот рассказывал ему об известных ему цветах(несколько раз повторяясь на примулах) или молча поглаживал костяшки его замерзших пальцев. Воспоминания ненавязчиво струятся перед глазами, вызывая на губах мягкую улыбку. Хосок не может не думать о том, как Хансон ловил солнечных зайчиков губами с его щек, а потом смеялся с покрасневших от смущения ушек. Поглощенный нежным прошлым, Хосок совсем не замечает шагов за спиной, резко прекратившихся. Он еще не знает, что возможно на обратной стороне пешеходного моста, стоит тот, чьего прихода он ждет с закатом. Остановившись позади, молодой мужчина скользит взглядом по тонкой шее и узким плечам, сокрытыми от любопытных глаз тонкой кофтой и едва сдерживает подступающие слезы. Вот он прямо перед ним, его Хосок, в безразмерной привычной для него кофте, прикрывающей худобу и белесые шрамы по телу. Сидит на перилах, разглядывает персиковый закат и скучает, до физической боли скучает. А он теряется, последний шаг сделать боится, спугнуть это чудо с грустными глазами, где снова зажигаются сгоревшие звезды. Ветер ворошит его темные волосы в которых место василькам и ромашкам. Внезапно Хоби кажется ему таким маленьким и несчастным, что глядя на ссутуленную спину плакать хочется. Он корит себя за то, что не нашел его раньше, когда тот в нем действительно нуждался, а еще в теплых руках на своих холодных и плече, чтобы опустить на него голову. Хосок мерзнет жутко, а свитер совсем не спасает его, и он думает, что может, ему не это тепло нужно вовсе, а затем вскидывает голову кверху, подставляя порозовевшие щеки под лучи уходящего солнца. Темные пряди, поддуваемые ветром, лезут в глаза и щекочут подрагивающие веки, но это не портит легкого очарования персикового заката, что переливается последними нежнейшими оттенками. Перекинув ноги обратно, Хосок опускается на согретую дневным солнцем мостовую, сильнее натягивая рукава на узловатые пальцы. Что-то невидимое вынуждает его поднять взгляд на незнакомца с обратной стороны. И этот точечный профиль, подсвеченный предзакатными лучами кажется ему до рези в глазах знакомым, вишневый запах окутывает все вокруг, а ветер ворвавшись в пшеничные волосы доносит его до Хосока. Он просто не может не узнать широкие плечи, за которые столько раз цеплялся ладонями, и крепкую шею принявшую его слезы. — Хансон? мне это снится? Хансон никогда не владел искусством чтения по губам, но сейчас слова Хосок звучат в его голове громом, заглушая все вокруг. Его Хоби буквально уменьшается в размере и вот-вот исчезнет, растворится в слезных всхлипах и пропадет в сумерках. Его такого слабого и беззащитного обнять хочется, но Хосок кидается в руки первым. Ему так нужны эти теплые объятья. — Я же обещал, что мы встретимся. Называй меня Тэхёном, — единственное на что его хватает, прежде чем он сам расплачется в каштановую макушку. Они целую вечность стояли, вжавшись друг в друга, и глотали слезы полные тоски. Нехотя оторвавшись от теплой шеи, Хосок поднял голову, чтобы заглянуть в его карие глаза. Хосок понимает, как прекрасно вглядываться в глаза и видеть блеск улиц, искупавшихся в дожде и закатах полных нежности. Он смотрел и чувствовал, как много в нем было любви, и ему вдруг стало больно, оттого что его так любят. — Что ты? Не плачь. Твоя улыбка всегда была моей любимой, — Хоби улыбается и стирает с поцелованных солнцем щек соленые слезы, пока вытирает свои о чужие плечи. Хосок едва слышным дрожащим шепотом просит никогда его не бросать, Тэхен целует его в висок и обещает, что всегда будет рядом отныне. Останется, чтобы держать подрагивающие пальцы, целовать его расцветающие розами щеки и трепещущие ресницы после заката и сторожить объятья со спины, как самое дорогое, необходимое. Но Хосок все равно дороже. Тэхен вернет цветы в его жизнь и распустит в хрупком сердце мальвы. У них есть целая вечность, нежность касаний только лишь кончиками пальцев и десять тысяч поцелуев. Больше ничего не надо. — Ты ведь больше никогда меня не оставишь? — сквозь счастливые слезы спрашивает Хосок и в глаза робко заглядывает. — Никогда. И все его кошмары погибли с закатом.

Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, - Значит, и не жил и не дышал.