I will find you

нежность. её все время стыдятся. её прячут далеко в боковой карман. и вынимают в одиночестве по вечерам.

Отныне Хансон ощутимый, но приходит все реже и после заката. Он ложится рядом, обнимает со спины и, едва касаясь, целует шею в знак приветствия. В такие ночи сны становятся светлыми и красочными. Хосок видит розы, нежнейшие васильки и лилии, ощущает запах вишни вокруг, во снах, между поцелуями в румяные щеки. Иногда ему удается его разговорить, и Хоби постепенно учится отвечать на вопросы «Как прошел день?», «Все хорошо?» и неизменный вопрос о выборе чая. Иногда он думает, что состоит из него уже больше чем наполовину. Отныне по обычаю он засыпает под сказки Хансона, которые тот придумывает на ходу. Длинные истории бархатным голосом сторожевыми псами берегли его сон. Сквозь розово-дымчатую завесу Хосок слышит теплые сказки о дальних берегах, где за морской гладью теплятся рассветы, и о землях, где всегда тепло, а по утрам у окна поют корольки. По ночам он видит лишь силуэт и очертания Хансона, блеск волос и медовых глаз, в свете ночника, который неизвестно каким образом оказался на подоконнике. Хансон говорит с ним тихо, завораживая прекрасным глубоким голосом, что мурашки по кожу распускает. А под его ласковым взглядом как в теплице распускаются ландыши. Хансон изменился с первой встречи, он больше не молодой хваран из его кошмаров. Длинные темные волосы сменились светлой пшеницей, растущую на полях в родном Кванджу, которая переливается и полыхает под дуновением едва ощутимого ветра. Нет больше фиолетовой формы и ленты на лбу, придерживающей челку. Ныне его плечи обнимают хлопковые рубашки с вышитыми котами на воротнике и манжетах, а об его широкие брюки подпоясанные красным шнурком приятно греть холодные ступни. Хосок вплетает ломкие пальцы в его пшеничную челку, оставляя меж прядок лиловые пятна тюльпанов. Солнце расписывало его щеки веснушками долгими летними днями, отныне Хоби ночами собирает их губами. В эти ночи Хансон в его руках и жизненно важное желание прикасаться еще сильнее. А тот будто чувствует и плотнее прижимается, волосы мягкие перебирает, а потом засыпает уткнувшись носом в острое плечо. Спокойно. Влажное дыхание опаляет крылья острых лопаток, Хансон утыкается носом ему в загривок и щекочет ресницами тонкую шею. Не стыдно больше топить горячие слезы в складках подушки, тем более, что эти слезы не из-за страха. Хоби нравится греть замерзшие лодыжки, прижавшись к чужим – теплым. Но приятней само существование Хансона. Постепенно Хосоку в голову закрадывается мысль, что обнимать кого-то во сне очень важно, пусть это даже плюшевый котик. Хосок старается не думать о том, что будет утром, помимо чашки горячего чая. Он наслаждается блеском в глазах напротив, и читает в них все, что чувствует Хансон. Привязанность и сожаление – то, что чувствует и сам. Изредка они выбираются на улицу, бродят по безлюдным улочкам, обнимаясь подальше от фонарных столбов и ярких вывесок в кромешной тьме. В темноте он становится еще более уязвимым, а Хансона по-прежнему никто не видит. Только теперь некогда замерзшие плечи и ладони всегда согреты теплыми руками и горячим дыханием. Оглядываясь по сторонам, Хансон будто бы вспоминает знакомые ему ранее улочки и мостовые, но все никак не может собрать все воедино. Однажды он даже назвал кошку по имени «Куки» и указал, где она живет, чтобы Хосок смог отнести её домой. Они оба знают, что Хансон настоящий и живет с ним в одно время, и он обязательно найдет его стоит только подождать. Бессменно они прощаются на мостовой, и Хансон рассеивается с первыми лучами. И если Хосок случайно задевает своей ладонью его, тот пользуется этим моментом. Хватается за тоненькое запястье, и медленно скользит вниз, переплетая пальцы. Безумно приятно чувствовать чужую руку в своей. Но все еще есть ночи, когда страхи и неуверенность вновь паучьими лапами пробегаются по коже и Хосок забивается в угол. Стекает по стене на кухонный пол и плачет, он даже не стирает слезы, позволяет им литься по бархатистой коже. Это солнце он провожает сидя на кухонном полу во мраке вечера и своих мыслей. Хансон приходит к нему в тот момент, когда соленые дорожки на щеках начинают неприятно стягивать кожу, а на трясущихся ладонях проступают первые полосы лунного света. — Что случилось? — тихий голос выплывает из воздуха, садясь рядом. — Я не хочу засыпать, — шепчет, прижимаясь ближе, пропуская слезы меж складок чужой рубашки, — мои глаза устали не видеть тебя. Хансон осторожно целует его где-то возле ворота свитера – там, где ткань встречается с кожей, – и пальцами к холодным ладоням тянется. А потом улыбается, не в силах сдержать нежного взгляда. Переплетаясь лодыжками и пальцами рук, Хосок сам к его лбу своим прижимается и жмурится от невозможности происходящего, он ждал столько лет и не может поверить, что заслужил такого к себе обращения… В тусклом лунном свете поблёскивает выведенное золотым шрифтом любимое имя. Теплые руки окольцовывают худые запястья, подвигаясь как можно ближе, потому что рассвет всего через пару часов, чужое солнце взойдет, а его – до ночи исчезнет. Но пока за окном темная ночь хвастается своими чуть тусклыми звездами, он будет держать его за руку как можно крепче. —Ты только не бросай меня ладно, — Хосок утыкается ему в грудь и, поддававшись искушению, засыпает у него на руках. У Хоби в груди распускаются когда-то завядшие бутоны, гнилые пионы снова набирают цвет. Уткнувшись поближе, Хансон обнимает его не рукам – душой. Пока теплые ладони вплетаются в его волосы, оставляя в них мелкие лепестки маргариток… Хансон будит его за мгновенье до рассвета поцелуем в костяшки пальцев, обнимает как можно крепче, гладит поясницу и топит слезы в каштановой макушке. Будто чувствуя, что его покидают надолго, Хосок вытирает с его лица влажные дорожки и просит успокоиться, перестать плакать. В этот момент Хоби осознает, что чувства хранятся далеко не в душе, а в кончиках пальцев. Поэтому родные касания невозможно спутать ни с чем. — Если я исчезну, будешь ли ты искать меня? — Я буду искать тебя до самой смерти.