(Не) уходи

Уже словно привычка, плохая привычка, которая приелась настолько, что сейчас не кажется такой уж и плохой. Как бы странно это не звучало. Свет фонарей быстро мелькает в защитном стекле чёрного шлема. Мотор новенького мотоцикла приятно рычит под руками и послушно следует куда угодно. Кисть руки, облачённая в перчатку, плотно лежит на ручке руля, игнорирует вибрации от двигателя. Узкая, сухая фигура в чёрной кожаной куртке стремительно проносится по уже почти пустым улицам города. Весьма крупного, нужно заметить, города. А вот и цель поездки: высокий небоскрёб, только недавно отстроенный. Ключ поворачивается в замочной скважине, дверь бесшумно отворяется, и шлем летит на пол с глухим стуком. Силуэт падает на диван, свешивая одну руку. Ту самую, которая в перчатке. Перед лицом появляется экран телефона, зрачки глаз, привыкшие к темноте, расширенные, тут же сужаются, превращаясь в две маленькие точки, практически невидимые на фоне красного глубокого вина радужки. Девушка смотрит на экран, немного хмурится, после чего отбрасывает гаджет в сторону. Страдальчески вздохнув при этом. Время почти перевалило за полночь. Обладательница красных глаз уже лежит на кровати, с мокрыми волосами, которые приятно липнут к шее, лицу, и в пижаме (вернее, в старой, уже порядком растянувшейся, футболке). Перед глазами всё так же экран мобильного устройства. Зрачки привычно сжатые; взгляд холодный, ничего не выражающий. И снова через некоторое время телефон летит куда-то в сторону. И снова слышится тяжёлый вздох. «Её статус остался неизменен…», — проносится сухой констатацией факта в голове. На губах появляется грубая, саркастичная ухмылка, но спать неизвестная ещё не собирается. Ведь она ещё не появлялась. А если её нет, то заснуть не получится. Как же глупо. Азриэль плохо влияет на неё; она раньше не задерживалась так долго; почему она стала реже общаться со мной? Я должна это прекратить? Во всём виноват этот мальчишка; я не могу ничего поделать. Но, тем не менее, она продолжает ждать этого треклятого значка «в сети» каждую ночь уже на протяжении полугода.

***

— Чара, мне кое-кто признался в любви… — Это тот, о ком я думаю? — Д-да. — Ну так дерзай, ты же ждала этого, разве нет? — В ответ слышится смущённое угуканье, и миниатюрная шатенка робко подходит к пареньку, что ждал Фриск недалеко от них. Именно после этого Чара поняла, какая она идиотка для своих двадцати с небольшим лет. Опытная во всех областях бизнеса, но такая дура в отношениях. Круглая дура. Только её угораздит влюбиться в свою бывшую подругу. Учились в одной школе, только в разных классах. По иронии судьбы, Фриск оказалась младше. Младше на достаточный промежуток: на шесть лет. И вот, около года назад, они встретились снова. И лучше бы не встречались. «Дримурр, ты — чокнутая», — частенько думает Чара, когда они снова начали также хорошо общаться, как и раньше. Слишком хорошо. Фриск заканчивает учиться; Фриск скоро восемнадцать; Фриск стала такой красавицей; Фриск стала популярной в школе; Фриск получает много признаний каждый день; Фриск всё равно проводит гораздо больше времени с Чарой. Внутри что-то ёкает (?). И вот, эта миловидная шатенка переходит в один из лучших университетов, где учится брат Чары. Азриэль. У него необычное имя, он хорошо учится, у него хорошая репутация и «все горизонты открыты». А ещё он почти сразу влюбляется в новенькую студентку курсом младше. Конечно же, начались конфеты-цветы-комплименты-случайные встречи. И, куда же без них, постоянные назойливые звонки от братика, который просит совета. А что Чаре? Ей приходилось давать советы. Скрепя сердцем, от боли в котором на её столе в собственном кабинете оставались царапины от ногтей. Пришлось выдумать историю с кошкой. Стол, конечно же, быстро заменили на стеклянный. А потом всё стало гораздо хуже. И Дримурр-старшая погрязла в плохих привычках буквально. Нет, сигары забылись на полке в гостиной, а дорогое вино и прочее осталось так и нетронутым в буфете. Нет, всё это просто цветочки. Постоянные задержки на работе допоздна; поздний сон и, как результат, недосыпание; повышенная злость, а, в последствии, и ледяная холодность в красных, тусклых глазах. Всегда горделивая осанка и стать отошли на второй план, вокруг силуэта всегда теперь витает что-то опасное, во всяком случае, подчинённые стали вести себя куда аккуратней со своим начальником. В свои двадцать шесть Чара стала слишком обозлённой на мир. Теперь Фриск не зовёт Чару на чашечку травяного чая к себе. Потому что Фриск теперь вся отдаётся Азриэлю. Но даже не смотря на это, Чара, как полная дура, продолжает беспокоиться за эту маленькую девчушку. Пусть этой «девчушке» уже двадцать, пусть она практически всегда находится с Азриэлем — абсолютно плевать. Чара беспокоится, её нутро сжимается, если Фриск не появляется в сети в то время, в которое обычно должна. Чара, хоть и понимает, что это глупо, но продолжает молиться всем богам за Фриск; за то, чтобы она благополучно добралась до своей уютной квартирки, приняла душ со своим ароматным шампунем и, вытирая голову, постояла у окна, созерцая ночной город, пестрящий своими красками, цветами, светом. Смотрела сначала на фонари, проносящиеся машины, а затем перевела бы взгляд на экран своего телефона и зашла бы в социальную сеть, спросить, как там Чара и не переутомляется ли она на своей работе. Это всё вошло в такую губительную, скупую и сухую привычку, вроде курения или алкоголя, от которой очень и очень трудно избавиться. Но девушка даже и не думает избавляться от такой «привычки», ведь знает, что это — не-воз-мож-но. Уже слишком поздно менять что-то в своём порядке дня, уже слишком поздно менять порядок своих мыслей. Уже попросту слишком поздно что-то делать со своими чувствами. Именно поэтому Чаре остаётся лишь сдерживать свою холодность в голосе, когда Азриэль звонит ей и рассказывает, чем они занимались со своей девушкой. Как они ходили в кино, как ходили в парк, как попали под дождь и стояли под мостом, как первый раз поцеловались… На этом моменте Дримурр-старшая сжимает свободной рукой ручку, что держит, до хруста, и она ломается, сыплется на бумаги, которые она просматривала до разговора с братом. Ломает ручку, но говорит что-то одобряющее, что именно — она никогда не запоминает. Не хватало ей ещё одной вредной привычки. Изредка Фриск зовёт её посидеть в кафе. Но такое случается крайне редко, когда у студентки появляется окно между парами. Но стоит такому произойти, как Чара резко бросает все свои дела и едет в назначенное место. И как только правила не нарушает по пути? Их посиделки ничем не отличаются от тех, что были до их отношений с Азриэлем, разве что, когда настаёт время прощаться, Чара смотрит на удаляющуюся хрупкую спину и как-то надрывно, сломано и хрипло говорит где-то глубоко в себе: — Не уходи. Но Фриск уходит, не оборачиваясь. Уходит и Чара, вздохнув на прощание, складывая руки за спиной. Взгляд сразу становится тусклым, стеклянным, чересчур задумчивым. Наверное, такое продолжалось бы вечно, пока Чара окончательно бы не забылась в своей работе, если бы не звонок Азриэля, который не предвещал ничего хорошего. «У меня уже нет терпения, я просто сделаю это». Эта та самая черта её брата — нетерпеливость. Каким бы он ни был хорошим, каким бы милым он не казался, он очень нетерпелив. И его старшая сестра знала это, как никто другой, ведь мама с отцом не замечали, как их ребёнок медленно становится избалованным. Странно, но тогда Чара не хотела ничего предпринимать, ведь ей бы пошло на руку всё это, однако… Однако даже сейчас она бросает все свои дела, застёгивает кожаную куртку, прыгает на свой байк и устремляется в сторону дома Азриэля. И приезжает очень вовремя. Просто без приглашения вламывается в просторную квартиру, берёт тоненькую руку Фриск, тянет на себя и уводит, пока братишка вышел, видимо, подготовить всё. Молча сажает шатенку позади себя, даёт второй шлем, и они стремительно уезжают, уже домой к Чаре. У себя она холодно рассказывает о намереньях младшенького, никак не реагирует на слёзы Фриск и хочет уйти, но край пиджака натягивается, заставляя Дримурр обернуться. Чара понимает, что ей просто воспользуются, как антисептиком, как обезболивающим, но ничего не может поделать с собой и позволяет Фриск делать всё, что угодно. Её робкие поцелуи, прикосновения к шее, плечам, то, как она пытается расстегнуть пуговицы белоснежной блузки просто мутит разум Чары. Ей делается дурно, её захлёстывает жаром, словно она, после долгого воздержания, залпом выпила половину бутылки отборного виски. У неё начинает кружиться голова, но руки и тело делают своё дело: теперь уже Чара целует студентку. Искуснее, опытнее, более влажно и горячо. Теперь уже её пальцы скользят по чужим плечам, ключицам, опускаются на грудь и стягивают ненужную одежду. Обладательница красных глаз просто выпадает куда-то, когда ногти вонзаются в её спину и притягивают ближе, а хрупкое тело под ней выгибается в конвульсиях. Уха касается плаксивый стон, умоляющий продолжить. И Чара позволяет алкоголю распространиться уже на весь организм. В пьяном тумане проходит вся ночь, а на утро в своей постели она видит лишь записку, отчего болезненно морщится. Там написаны какие-то извинения, какие-то оправдания и обещания, что она (Фриск) никогда больше не появится в жизни Чары. Внутри снова что-то ёкает, гораздо больнее. После алкоголя наступило тяжёлое похмелье, от которого, увы, нет ещё лекарства.

***

Рука снова нащупывает рукой телефон. Экран снова загорается, открывается незакрытая ранее вкладка с социальной сетью. Страница пользователя, на фото — до боли знакомое лицо в обрамлении густых, цвета шоколада, волос; светлые голубые глаза ласково смотрят на девушку с фотографии. Значок с «не в сети» сменился на «в сети». Чара болезненно-облегчённо выдыхает и уже хочет ложиться по привычке спать, однако, вот уже почти спустя три месяца, знакомый рингтон оповещает её о новом сообщении. Красные глаза цвета вина мимолётно вспыхивают. От кого: Frisk — Мы можем встретиться завтра?