Долг крови

Билл Уизли проснулся от того, что кто-то скрёбся в ставни. Сонный, он приподнялся на локте, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте спальни. Так, стоп. Какие ещё ставни? А. Он же в «Ракушке». Билл медленно опустился на подушки, но запоздалая осторожность не помогла — в голове взорвалось первосортное похмелье. Он беззвучно застонал. Чёрт, как всегда: стоит только выпить, и он просыпается в три утра, самое гадкое время суток. До рассвета далеко, сердце бухает кузнечным молотом, во рту стоит мерзкий вкус, да ещё ракушки эти. Высохшие, выбеленные солнцем и солью раковины устилали всё побережье, и прибой перекатывал их, производя жуткий всепроникающий шелест, который он и принял за стук в окно. Иногда ему казалось, что стоит распахнуть ставни, и в проём вместо свежего морского воздуха ворвётся поток мёртвых ракушек, засыплет всю комнату и погребёт его под собой, всё так же мирно шурша при этом. А ведь раньше они с Флёр так любили лежать в этой спальне и слушать разговор прибоя и ракушек, гадая, о чём же сегодня их беседа... Билл вздохнул. Ну вот зачем его вчера сюда принесло? Он смутно помнил, что решил прогуляться и брёл по какому-то парку, а вот потом... Мерлин! Получается, он аппарировал пьяным? Это уже серьёзно. Он медленно поднялся с постели и спустился в гостиную, а оттуда прошёл в кухню, ни разу не споткнувшись при этом, и даже на лестнице не замедлил бесшумных шагов. С недавних пор он вполне прилично видел в темноте. С недавних пор, да. Билл зажёг плиту и поставил чайник. С огнём стало уютнее, а шум закипающей воды приятно разнообразил безжизненный ракушечный шорох. Сколько же он здесь не был? С последнего визита прошло месяца три. Он тогда снимал тяжёлые зимние ставни. Зачем-то. «Ракушка» пустовала уже полтора года — ещё одна покинутая раковина на песчаном берегу. Билл нашёл себе маленькую квартирку в Лондоне, неподалёку от министерства. Он просто не мог оставаться здесь после того, как Флёр и Вики уехали. Насовсем. Это случилось не внезапно, не вдруг. Однажды, примерно через полгода после окончания войны Билл впервые заметил это в её глазах. Паника, еле сдерживаемый ужас и... отвращение? Он тогда моментально скатился с неё, и Флёр, приподнявшись, обеспокоенно забормотала, натягивая одеяло повыше: — Что, милый? Что случилось? Билл молчал, стараясь отдышаться и унять дрожь в руках. Это ему следовало спрашивать «что случилось»: почему она только что глядела на него, как на насильника, и почему сейчас судорожно прикрывала грудь одеялом. Но Флёр смотрела на него с такой заботой, что он решил — почудилось. И даже почувствовал себя виноватым. Конечно, после войны у них всех нервы были ни к чёрту, но это уж чересчур. Он извинился тогда, пробормотав что-то про усталость, но не забыл. И вскоре знал наверняка: жена его с трудом выносит. Мерлин. Даже сейчас эта мысль отозвалась тупой болью где-то внутри, а уж тогда... Но Билл всегда был реалистом. И умел наблюдать. Он долго и мучительно думал, почему же так вышло, перерыл гору книг. В них не было единого мнения о вейлах: как и всё, что связано с любовной магией, их природа была двойственной, и вейл относили то к тёмным, то к светлым созданиям. Но как бы то ни было, Флёр, похоже, чуяла в нём метку оборотня, его тень. Помимо любви к полусырым бифштексам, Билл приобрёл обострившийся слух и обоняние, ночное зрение и бесшумную поступь. Он также заметил, что его глаза посветлели — из карих стали ореховыми, почти жёлтыми. Для обычных магов это осталось незамеченным, но кто знает, что могла разглядеть Флёр? Возможно, вейла в ней воспринимала Билла как тёмную тварь и кричала об опасности. Возможно, от него шёл дурной запах — вроде той вони, которую он ощутил, когда Грейбек раздирал на нём куртку, стремясь добраться до груди и вырвать сердце. Могло быть и ещё одно объяснение. Флёр прекрасна и любит прекрасное — это в её крови, в этом она вся. Приехав в «Ракушку», она всего за пару дней превратила старомодную развалину в очаровательный «заго`одный домик». Даже мялка для картофельного пюре — чёртова мялка для простецкой картошки — у неё была выточенной из клыка какого-то морского зверя, с фигуркой греческого Тритона на рукоятке. Билл чувствовал, что на улице на них все оборачиваются, и видел, как тяжело ей даётся обычная грациозная походка (плечи прямо, подбородок вверх), когда в спину несётся удивлённый или, что ещё хуже, сочувственный шёпот. Он знал, что стоит ему широко улыбнуться, и обезображенная половина лица собирается уродливыми складками, превращаясь в гротескную маску театра абсурда. В первые дни Билл просто не мог подойти к зеркалу, а она безостановочно повторяла, что любит его и его шрамы. Самое поганое, что это было правдой. Флёр Делакур, которая никого и ничего не боялась и могла одним взмахом ресниц уложить на лопатки любого парня, — в его присутствии она становилась покорной, нежной и какой-то домашней, что ли. Малышка Фло. Она действительно любила его и при этом не могла, просто не могла быть с ним. Билл всё порывался начать разговор, но заготовленные слова исчезали, стоило лишь встретить тёплый взгляд её лучистых глаз, из которых — он знал — в любой момент мог выглянуть затравленный зверёк. А сама она будто и не замечала перемен в себе. Кто бы там что ни думал, но Флёр была воином по натуре — недаром её избрали для участия в Тримудром турнире. И она ещё целый год упорно тащила разбитую семейную лодку по пустынному ракушечному берегу, мучая и себя, и его, пока однажды всё не рухнуло с треском. В тот день Вики захныкала в детской, и они вошли в её проходную комнатку с двух сторон. Билл оказался ближе: он протянул было руки к плачущей дочери, как вдруг услышал: — Не т`огай её!!! Хищно раздувая тонкие ноздри и разведя руки, Флёр ринулась вперёд, заслоняя от Билла его собственную дочь. Он так и застыл, ошеломлённо глядя на неё — соколицу, закрывшую собой гнездо от страшной опасности. Самый древний, самый безусловный женский инстинкт — даже палочку не достала. «Вот и всё», — понял он, медленно опуская руки. «Всё». На лице Флёр ярость и готовность к битве сменились растерянностью и ужасом. — Билл? Я... Это... да что же... О, mon Dieu... Подняв на него немигающий прозрачный взгляд, она медленно опустилась на пол, привалившись спиной к кроватке, и заплакала: взахлёб, безутешно, зажмурившись и некрасиво искривив губы, — так, как плачут только дети. Ей вторила стоящая в кроватке Вики. Билл тихонько подошёл, взял дочь на руки и тронул палочкой льняную макушку, накладывая Усыпляющее. Затем сел на пол рядом с рыдающей женой, неловко обнял её вздрагивающие плечи. Флёр вцепилась в него, словно котёнок, заглядывая в лицо и пытаясь что-то объяснить, срываясь на плач, заикаясь, перемежая английский с французским. А он мог лишь гладить её по голове, приговаривая: — Ничего, Фло. Ничего, моя девочка. В любой другой момент за это «Фло» она бы его прибила. «Билл Уизли, неужели так т`удно запомнить имя собственной жены?!» Если у кого-то в миг смертельной опасности перед глазами и проносится вся жизнь, то Биллу, когда на него навалился Грейбек, было не до этого. Но зато, когда закончилась его семейная жизнь, он и впрямь словно увидел все счастливые моменты: Флёр в голубом платье — форме Шармбатона; в фартуке, готовящая ужин; босая на пляже, собирающая ракушки. «Давай сделаем из них такую ... как это... пог`емушку над к`оваткой, понимаешь? — Да зачем, они и так шуршат без перерыва. — Значит, сам океан будет петь колыбельную для нашей дочки!» Она счастливо смеялась, поглаживая округлый живот. Не верилось, что та солнечная нимфа и рыдающая запутавшаяся девочка, сидящая сейчас рядом, — одна и та же женщина. Его жена. — Всё будет хорошо, — нелепые слова, но без них в подобных ситуациях никак не обойтись. Услышав это, Флёр вдруг перестала всхлипывать и повернула к нему покрасневшее опухшее лицо. С минуту молча смотрела в глаза, а потом осторожно высвободилась из объятий. — Я, наве`но, пойду соби`ать вещи, — голос звучал тихо и как-то надломленно. Билл только кивнул в ответ. Ну, не предлагать же помощь — этого бы они оба не выдержали. Флёр поднялась — медленно, без обычной грациозности, словно немолодой или тяжело больной человек; понурив голову, побрела в спальню. Но на выходе глянула в зеркало (разумеется, оно было даже в детской) и лёгким машинальным движением пригладила растрепавшиеся волосы. Билл устало привалился к резным прутьям кроватки. С Флёр всё будет в порядке. Пока она паковала вещи, он так и сидел в детской, вслушиваясь в дыхание Вики, запоминая её тёплый сонный запах. Прощался. Он знал, что дочка будет приезжать к нему на праздники, а позже, когда подрастёт, на каникулы. Он знал, что однажды они с Флёр проводят её на поезд, идущий в магическую школу, Шармбатон, скорее всего. И он точно знал, что будут дни, когда они соберутся втроём. Втроём, но не вместе. И комната, в которой он сейчас сидит, вновь станет гостевой, а старый дом постепенно забудет шлёпанье босых детских ножек по своим половицам. Даже в тот момент, измотанный и оглушённый, Билл чётко осознавал: он больше не женится. Никогда. Просто не сможет. Глупо, но тогда единственной мыслью было: он завидует Флёр, потому что она всегда может поплакать. Сам он даже в детстве этого не умел, как не умел жаловаться и обвинять в своих неудачах кого-то, помимо себя самого. «Билл у нас с косточкой в сердце родился», — недовольно говаривала Молли, когда он в очередной раз отмалчивался на её расспросы или отвечал привычным «да всё в порядке, мам». И вот Флёр, одетая в элегантный дорожный костюм, застыла на пороге. Билл стоял молча, засунув руки в карманы домашних джинсов. Да и о чём тут было говорить-то. Внезапно она как-то задушенно всхлипнула, качнулась вперёд, обняла Билла за шею, прошлась сухими горячими губами по его лицу, целуя лоб, глаза, щёки, — слепо и отчаянно. И он позволил ей, хотя это было больно, чертовски больно: в какой-то момент показалось, что всё ещё можно исправить, спасти... Но Флёр отстранилась, попятилась к двери, неотрывно глядя на него. А потом развернулась и, поудобнее перехватив сонную Вики, выскользнула из дома. Раздался хлопок аппарации, и Билл остался наедине с шелестом пустых ракушек. Ветер заметал в приоткрытую дверь тонкий белый песок. ***** Закипевший чайник немелодично засвистал джигу. — Акцио, кружка. Пить не хотелось, но Билл всё равно заварил себе крепкий бергамотовый чай. Уже почти рассвело, но лень было вставать и открывать ставни, и он продолжал сидеть в полумраке. В старом доме его не отпускали воспоминания. «Проводив» Флёр, он какое-то время стоял, глядя в пол. Потом вздохнул и, кое-как пригладив волосы, призвал на всякий случай куртку и шагнул к камину. Дома его встретила привычная картина: жаркая, раскрасневшаяся Молли хлопотала у плиты. — Сынок! Как хорошо, что ты пришёл! — она расцеловала его в обе щёки. — А где же девочки? — Во Франции, — Билл пожал руку отцу, который сидел тут же — читал газету. — Да? Вроде, недавно там были... Ну, раздевайся, проходи. У нас сегодня рагу на второе. — Тебе помочь? — Нет, что ты. Но если увидишь Джинни, то пришли её сюда. Эта девчонка может спрятаться от меня в моём же доме — и как ей это удаётся? Билл улыбнулся. Он точно знал, что сестра засела где-нибудь на подоконнике за опущенной шторой с книжкой и пакетиком мятных леденцов. Но матери он её выдавать не будет, конечно. Билл равно любил всех своих многочисленных братьев, даже Перси. Но долгожданная сестрёнка, да ещё и самая младшая, — это совсем другое дело. Ещё будучи смешным сопящим кульком в его руках, Джинни навсегда завоевала сердце Билла, он её просто обожал. И она отвечала ему тем же. Отправляя письма домой, он всегда вкладывал в конверт записочку «Джинни лично в руки», а когда начал работать, то, помимо обязательных «деньрожденных» и рождественских подарков, постоянно покупал ей в Египте всякие интересные штуки — просто так. Приезжая домой, он в первую очередь кричал с порога: — А где моя Джинни?! И она, тихий и сдержанный ребёнок, вылетала навстречу, висла на шее, смешно дрыгая тощими ногами. «Вопите, как баньши», — ворчала Молли, недоумевая, как ему, взрослому парню, может быть интересно общаться с ребёнком. «Девять лет разницы — не помеха истинной дружбе, да, Джин?» — подмигивал в ответ Билл. Сейчас, когда она совсем повзрослела, разница и вовсе исчезла. Мало того, он иногда чувствовал себя младше — такая в ней появилась мудрость и прозорливость, а порой проскальзывало и что-то материнское — откуда только они это берут. Вот с Джинни-то он и должен поговорить... Но тут вновь затрещал камин, извещая о прибытии новых гостей. Совершенно неожиданно в тот вечер вся семья оказалась в сборе. За исключением Перси и, разумеется, Чарли. Рон взахлёб рассказывал о своей учёбе в Академии Авроров, отец — о министерстве. Молли, воплощение заботливости, хлопотала, подкладывая всем добавки, безо всякого стеснения расспрашивая Анджелину о том, как протекает беременность. Джордж только улыбался, поглядывая на смущённую супругу. Джинни, как всегда, держала на коленях книгу и постоянно проносила вилку мимо рта. — Настоящий семейный ужин, — счастливо резюмировала Молли. — Жаль, что твоих девочек нет, — обратилась она к Биллу. — Когда они возвращаются? Он отодвинул от себя тарелку с остатками супа и невозмутимо ответил: — Думаю, Вики будет приезжать к нам на Рождество, а как подрастёт — то и летом. За столом воцарилась тишина. — Мы с Флёр разводимся, — для пущей ясности добавил Билл, глядя в их поражённые лица. И лишь Джордж смотрел на него спокойно, с каким-то странным пониманием. Книга соскользнула с колен Джинни, глухо хлопнувшись о пол. Молли потрясённо выдохнула. — Но... Как же это... — она беспомощно посмотрела на мужа. — Артур! — словно это он виноват в произошедшем и теперь просто обязан немедленно что-то предпринять. «Пожалуйста, не надо это обсуждать. Только не сейчас». Какое там. Молли не собиралась молчать. В общем-то, её можно было понять. За предыдущие столетия в роду Уизли случалось всякое: побеги из-под венца и супружеские измены, незаконные дети и двоежёнство, а уж скандалам и дракам счёт в темпераментном семействе никогда не вёлся. Одна из их прабабок (из рода Блэков) даже порешила собственного мужа во время очередной ссоры — пригвоздила клюкой к двери, мотивировав это весьма лаконично: «Надоел». От тюрьмы старушку спас только преклонный возраст: ей на тот момент стукнуло девяносто шесть. Да, бывало всякое. Но не это. Не развод. Фу, слово-то какое. Стыдное. Да ещё и ребёнка прижили, как можно, хоть о девочке бы подумали — каково-то ей будет жить на два дома, а что люди скажут... Билл был очень терпеливым человеком, но до определённого момента. Вот и сейчас, не дослушав пламенную речь матери, он промокнул губы салфеткой, тихо встал и неторопливо вышел из комнаты. Но дверью шарахнул так, что стрелки всех членов семьи на магических часах испуганно сбились в кучу у отметки «Смертельная опасность». Он сидел в комнате, которую когда-то делил с Чарли, бездумно наблюдая, как летние сумерки неумолимо захватывают сад в тёмно-синий плен. Дом затихал, погружаясь в сон; Билла никто не тревожил. Когда совсем стемнело, в коридоре раздался звук лёгких шагов, и в дверь кто-то поскрёбся. Он соскочил с подоконника. — Мне она всё равно так и не нравилась! — выпалила Джинни прямо с порога и застыла, смущённо теребя пояс халата. Но Билл лишь криво усмехнулся в ответ. А она торопливо достала из кармана нечто, завёрнутое в промасленную бумагу. — Вот, ты не дождался десерта. Он, уже по-настоящему улыбаясь, протянул руку за угощением, как вдруг раздался шёпот: — Сладкие пироги — для сопливых девчонок! Они синхронно обернулись. Джордж стоял на пороге своей комнаты, привалившись к косяку. Тоже не спится. Втроём, перешёптываясь и смеясь, они прокрались на кухню и ограбили артуров заветный шкафчик с виски. Этот шкафчик регулярно запирался самыми лучшими заклятиями и так же регулярно взламывался, год за годом. В разгар пирушки вдруг зажёгся свет, и прозвучало изумлённое: — Мерлин, это что ещё такое? Джинни?? — на пороге, кутаясь в любимый розовый халат, стояла Молли — взлохмаченная, похожая на заспанное сердитое привидение; она возмущённо смотрела на стакан в руках дочери. — Ну ма-ам, мне уже почти двадцать! — А меня это не волнует, пить ты не будешь! Акцио! Ловко подхватив стакан, Молли оглянулась, словно не зная, куда теперь его девать. А потом, к их изумлению, лихо опрокинула виски в себя, одним глотком. Выдохнула, чуть поморщилась и несмело глянула на Билла. — Сынок, я... Ты уж прости. Но это было так неожиданно, и я... — Всё в порядке, мам. — Да? Ну... ладно тогда. Молли отправила стакан в мойку, ещё раз грозно глянула на Джинни и, развернувшись, пошла к выходу. На пороге приостановилась: — Оставите свинарник — заставлю отмывать всю кухню. — Да, мэм, — протянули они в три голоса и рассмеялись. Конечно же, родители пригласили его пожить у себя. Но Билл отказался, несмотря даже на то, что Джинни решила пока не съезжать. Он не жил дома уже более десяти лет, возвращаться не хотелось — отвык. Так что он снял квартирку неподалёку от работы и изредка наведывался в «Ракушку» — прибраться или починить что-нибудь. Продать её рука не поднималась. Да и кому нужна такая рухлядь, в самом деле. Билл поднялся, выплеснул нетронутый чай в раковину и отправился в душ. Там он долго стоял, подставляя лицо прохладным струям, смывающим с него похмельную одурь, но головная боль так и не прошла. Значит, надо опять зайти за зельем. Когда это стало ритуалом? Да почти сразу же, как он переехал. Почему-то Билл всегда покупал маленькие флаконы, на один глоток. Сделать запас Антипохмельного — значит признать, что... Ну. Что у него проблемы. Нет, Билл вполне отдавал себе отчёт в том, что в последние полтора года злоупотребляет алкоголем. Но другие ведь пьют и того больше, постоянно околачиваются в пабе, и ничего — обычное мужское занятие, в конце концов. И потом, не каждый вечер у него заканчивается бутылкой виски. Иногда он читает, ходит гулять. Да. Читает, с трудом улавливая смысл текста. Гуляет, отводя взгляд от всех встречных пар с колясками. «Билл, неужели ты всегда теперь будешь таким... печальным?» — однажды спросила Джинни. Но что он мог поделать? Такой стала его жизнь после расставания с Флёр, всё сложилось само собой, и он уже не замечал ничего странного или непривычного. Да и вряд ли он так уж сильно изменился — никогда весельчаком и рубахой-парнем не был. Сравнить с тем, каким стал Джордж. Разглядеть его тоску за обычной невозмутимостью и сдержанностью могла только Джинни — по крайней мере, он на это надеялся. Последнюю встряску он как раз от неё и получил: сестра случайно обнаружила в кухонном столе скопление пузырьков из-под Антипохмельного. Что тогда было... Джинни крайне редко выходила из себя, но видя её в эти моменты, Билл в очередной раз убеждался: присвоение тайфунам женских имён имеет глубокий смысл. В тот раз она металась по квартире, разрываясь между двумя желаниями: немедленно оттащить Билла к целителю и отправиться во Францию — убивать Флёр. Он тогда с трудом её успокоил. — Джин, это же я, всё нормально. Ты мне веришь? — он обнимал насупленную Джинни, заглядывая в глаза. — Всё под контролем. — Ох, Билл, — она качала головой. — Это же неправильно, понимаешь? Это опасно! Ты и сам не заметишь, как тебя затянет — не выплывешь! — Да брось, это всего лишь выпивка. Я в любой момент могу... — Да-да, все алкоголики именно так и говорят! — Джинни резко вырвалась из его объятий, отвернулась. Билл фыркнул, вновь прижимая её к себе. — Ты-то откуда знаешь? — Знаю вот, — пробурчала она, уткнувшись ему в плечо. — Ладно тебе. Говорю же: всё нормально. Мир? — Мир, — Джинни в последний раз шмыгнула носом. — Но ты учти — я за тобой слежу! — Только это и успокаивает! — рассмеялся он в ответ. — И нечего ржать. Если что, я на тебя маму напущу, так и знай. — Ой, не надо... Билл улыбнулся, вспомнив тот разговор. Но потом вновь нахмурился: он ведь тогда пообещал ей соблюдать меру, и какое-то время ему это удавалось. Он пил, но всегда помнил, где, с кем и сколько, всегда ночевал в собственной квартире. И вот на тебе — мало того, что надрался до потери памяти, так ещё и аппарировал в таком состоянии. Оставалось лишь надеяться, что Джинни об этом не узнает. Билл подошёл к зеркалу, рассеянно стёр с него пыль. Как раз есть время, чтобы побриться. А потом — в Лондон.