Луна и Солнце не враждуют на небе

Колесо крутится дальше, колесо крутится вновь. В затуханье шагов, в перекрестках невидимых линий, Мы с тобою одно, ни расклеить, ни сжать. Среди стен слогов, для меня лишь одно твоё имя Продолжает гореть, продолжает звучать.

Оглушающая тишина стояла в некогда шумном доме. Позднее весеннее солнце проникало из просыпающегося сада через приоткрытые седзи и заливало прощальным светом деревянные полы. Пылинки золотились в его лучах. Теплый воздух тревожно дрожал в предчувствии чего-то неизбежного. Генос сидел в изголовье футона задремавшего учителя. Он, как мог, вспоминал последние двадцать пять лет. Это давалось ему с трудом, но он обдумывал свои воспоминания, будто перекатывая в пальцах камни. Какие-то были невзрачной галькой, какие-то драгоценными сокровищами. Самые счастливые годы его недолгой жизни уместились в этот период почти целиком. Был уже практически год, как у киборга начались провалы в памяти. Иногда он забывал обычные бытовые вещи, зачем нужны ложки или как открыть дверь, иногда он забывал людей и события. Порой память возвращалась назад, но бывало что и нет. Лишь окутанное золотым свечением осознание своей выплескивающейся за край любви к Сайтаме не меркло и не бледнело в его памяти ни разу. Киборг страшился, что он может забыть и это, самое важное, что у него было, то, что заставляло его жить, вставать по утрам, пытать свой мозг попытками ещё хоть немного продлить срок адекватного восприятия мира. Но каждое утро, видя родное лицо, он успокаивался. С тех пор как умер профессор Стенч, Генос почти не совершенствовал свою боевую мощность. Его механиком согласилась быть Лидия, внучка профессора, но она была медицинским кибернетиком, а не ученым. Хорошо понимая как сделать механическое тело наиболее приближенным, по ощущениям и внешности, к обычному человеческому, она плохо понимала, как повысить радиус поражения залпами огня или сделать более устойчивую к ударам броню. Так что сейчас Геноса можно было принять за мужчину лет тридцати с кибернетизированными руками и искусственными глазами, мало кому могло прийти в голову, что кроме мозга в киборге нет ничего органического. Сайтама вздрогнул во сне. Генос осторожно подтянул сползающее одеяло повыше, укрывая плечи мужчины, и ласково провёл костяшками по щеке героя. Годы наложили отпечаток и на Сайтаму, он оставался в более чем здравом уме, но ему было тяжело физически напрягаться. Он почти не изменился внешне, лишь мимические морщины прочертили на спокойном лице свою сетку, и печать изнеможения явно читалась на нём. С наступлением весны ушла его безграничная сила, как песок сквозь пальцы, будто и не было её вовсе. Вскоре пришла слабость. Ему было трудно далеко ходить, руки потряхивало легким тремором, веки дергались в нервном тике. Он побледнел, под глазами пролегли тени. Герой много спал, но сон словно не приносил ему отдохновения. Просыпаясь, он часто искал, беспокойно бегающим взглядом, Геноса и лишь найдя, успокаивался, зеркально отражая страхи киборга. Мужчина походил на свечу, фитиль которой почти сгорел, и лишь маленький упрямый огонёк продолжал теплиться на его кончике, держась на титанической силе воли. Так они и жили, один немощный другой полубезумный, один ясно мыслящий и второй, не ведающий усталости и боли. Уверенные лишь в своей любви друг к другу, чувствующие близкий конец и стремящиеся напиться друг другом. Солнце и его Луна. Когда апрель закатился медной монетой за чистый лист мая, они оба почувствовали что скоро. Сайтама пошевелился и открыл глаза. Слабой ладонью он потянулся к руке Геноса, тот с готовностью обхватил её своими ладонями, баюкая тонкие бледные пальцы как в колыбели. — Спой мне, я люблю, когда ты поёшь… — хриплым голосом попросил мужчина, но увидев тонкую пленку влаги, удерживаемую только поверхностным натяжением, от которой глаза Геноса ярко блестели, он спросил — Ты что плачешь? — Нет… я не плачу Генос неловко утер слёзы и лег подле него, всматриваясь в усталое лицо, на котором казалось, остались одни глаза, лихорадочные с обращенным в себя взглядом. Киборг снова осторожно провёл полированными пальцами по острой скуле, спустился по впалой щеке, и остановился возле губ, вздрогнув, когда его руку поцеловали сухие губы. — Ты каждый раз реагируешь как в первый — нашёл в себе силы улыбнуться герой. Улыбнуться так, словно Геносу всё это приснилось. Словно они оба абсолютно здоровы, сейчас поедят и пойдут гулять к морю, как раньше. Накопить на дом было сложно, особенно учитывая, что они хотели жить именно возле моря, но не невозможно и десять лет назад они наконец-то съехали из очередной тесной квартирки. Съехали в домик в традиционном стиле, окруженный узловатыми старыми вишнями и пышными кустами пионов, к которым вскоре присоединились многочисленные подсолнухи. Соседний городок был маленьким и тихим местом, со старообразными узкими улочками мощеными галькой, лавками торговцев, украшенными бумажными фонариками и прочими милыми вещами вроде балконов заставленных горшками с цветами и бродячими кошками которые лениво засыпали на нагретых солнцем кирпичных заборчиках. Гулять по утрам стало почти традицией, каждый кусочек незамысловатого маршрута хранился в памяти, воскрешая бесчисленные неторопливые разговоры о сущих пустяках и о самом главном. К ним часто наезжали гости. То Кинг привозил игры, которыми хотел поделиться с Сайтамой, учитывая, что друзей у Кинга практически не было, то не удивительно, что ему было не лень ради такого ехать на поезде из города А, к крошечному прибрежному городишке, который даже не удостоился буквы, только цифры. Двадцать первый. Иногда ненадолго приезжала Фубуки, выпивала чай, шутила, кажется, искренне наслаждаясь разговором, и часа через три снова упархивала в свою обычную жизнь словно нереида, растворившаяся в волнах и не оставившая ни намека о своем пребывании. Соник врывался в дом, получал по заслугам, и исчезал до следующего раза. Правда, он с определенного момента начал стучать, перед тем как собственно врываться, застав, однажды, жителей дома с вишневым садом, тогда ещё бывших жителями тесной квартирки в призрачном квартале, в неловком положении. То ещё кто-нибудь наведывался в их уютную обитель. Сегодня мир почти нежно резал перепонки острым обсидиановым ножом тишины. Молчал сад, почти не было слышно шороха волн, не звенела посуда, не звучали голоса. От этой тишины хотелось закричать. Киборг, верным псом, сидел возле Сайтамы, с самого рассвета, вырезая на подкорке каждое болезненное мгновение этого мучительного дня. Генос поймал слабую руку учителя, легонько сжал её и, прикрыв веки, прислонился лбом ко лбу Сайтамы. Через некоторое время он отстранился, вглядываясь в собеседника, будто пытаясь протянуть невидимый мост между сознаниями. После чего сморгнул и на грани шепота начал выводить слова

Луч солнца золотого Тьмы скрыла пелена. И между нами снова Вдруг выросла стена. Ночь пройдет, наступит утро ясное, Знаю, счастье нас с тобой ждет. Ночь пройдет, пройдет пора ненастная, Солнце взойдет… Солнце взойдет.

Фантомная боль сжала в холодном кулаке сердце, отсутствовавшее в кибернетическом теле, и спазм прошелся по горлу тяжелым комком. С ресниц героя соскользнула обжигающая слезинка, его живое тело отзывалось забытым липким отзвуком страха на появляющуюся сонную тяжесть. Он понимал, что на руке сна есть перст смерти. Как он может оставить самое дорогое ему существо в одиночестве? Умирать всегда страшно.

Петь птицы перестали. Свет звезд коснулся крыш. В час грусти и печали Ты голос мой услышь.

И он слышал, казалось, слышал так как никогда до этого, с дрожью не присущей идеально настроенному голосу, с безмолвным звуком дыхания, с шелестом белых губ поющего.

Ночь пройдет, наступит утро ясное, Знаю, счастье нас с тобой ждет. Ночь пройдет, пройдет пора ненастная, Солнце взойдет… Солнце взойдет.

Киборг дрожал осиновым листом, видя, как спица бессилия прошивает нутро мужчины. Как безвольно разжимаются пальцы. Как он шепчет последнее послание, больше обозначая звук, чем произнося его Я тебя люблю Тратит последние крохи сил на улыбку. Смыкает навсегда теплые карие глаза, в которых напоследок прорывается, через погруженность взгляда внутрь, вся невыраженная нежность. Отчаянный, похожий на звериный, крик наконец-то разрывает жемчужный полог беззвучия. Боль утраты как раскаленная лава сжигает сознание, корежит душу в чудовищном ударе. В себя Генос приходит ночью. Обнимающим остывшее уже тело, в комнате освещаемой лишь кусочком неба, выглядывающим из-за створок раздвижных дверей. Луна сегодня полная, она настолько большая и яркая, что кажется, по её лучу можно идти. Нестерпимое желание выдрать ядро и присоединиться к Сайтаме гложет с настойчивостью голодной собаки грызущей кость. Но пока нельзя. Надо звонить в крематорий, чтобы достойно проводить душу сильнейшего человека, нужно ехать к Лидии, чтобы договориться о собственной кремации, жечь придется немного, только мозг и сердце, хранящееся в стерильной банке, но извлечь мозг наружу без её помощи будет трудно. Не сейчас, но скоро. *** В освещенном холодными светодиодными лампами помещении возле металлического стола стоял Генос и поправлял темно-синюю ткань кимоно на человеке, лежащем в деревянном гробу, украшенном подсолнухами. На его губах блуждала больная нервная улыбка, а сведенные брови придавали жалобное выражение искусно сделанному лицу. За спиной киборга громко покашлял работник крематория, мрачный мужчина в чёрном костюме, пропуская в двери Лидию. Её рыжие волосы в контрастном свете были почти красными. В белом халате, бледная, с алыми губами и ногтями она в этот миг казалась киборгу добрым и печальным вестником смерти, украшенным жертвенной кровью. Потусторонним существом, которое прочтет напоследок сказку и вложит в ладонь пятнадцатилетнего мальчика с грустными желтыми глазами сладкого имбирного зайчика из песочного теста. Женщина явно не знала что сказать. Она неловко охватила маленькой белой ладошкой запястье Геноса и потянула его за собой. — Пойдём. Он последний раз обернулся и послушно последовал за своим доктором. Закрывая веки, Генос был спокоен и отрешен от происходящего. — Спокойной ночи — со слезами в дрогнувшем голосе сказала Лидия — Прощай. Системы питания отключились окончательно. Лазоревое сияние ядра затихло, оставив только матовую голубоватую сферу из корунда. Глубоко вздохнув и надев маску, женщина резким движением раскрыла потертый саквояж, из толстой коричневой кожи, в котором лежали инструменты, и приступила к работе. *** Никто не знал полных настоящих имён этих двоих, поэтому на могильном камне было лаконичное Герой Генос Кибер-демон zz3-zz47 Герой Сайтама Одноударник yy97-zz47 Ассоциация всё-таки выполнила выигранное Сайтамой под Рождество желание и присвоила ему другое прозвище. Хотя, может, дело было в Геносе, который втайне от учителя устроил там скандал. Под камнем была закопана в гранитной погребальной урне старая жестяная коробка из-под чая, в которой смешали их прах. Солнце по-прежнему каждое утро вставало на востоке, и каждый вечер садилось на западе. Златолепестковые подсолнухи поворачивали ему вслед свои жесткие головы и ворсистые листья. Шумели цикады. Что-то в этом мире не меняется никогда. Быть может, чтобы стать ближе к звездам нужно откинуть земную оболочку и встать с ними плечом к плечу. А быть может там только пустота. Или умерев, мы сразу вновь открываем глаза в следующей своей жизни. Связующая души нить нерушимой цепью тянется от сути к сути. И, где бы они ни были, они вместе.