Mein Engel des Todes.

Смелый к победе стремится, Смелым дорога вперед. Смелого пуля боится, Смелого штык не берет.

Бегство. Её загнали в угол. На календаре красовались цифры — 1 июля 1941. Война преследует, забирает спокойную жизнь, превращая существование в ад. В ней жила надежда. Надежда на то, что у бабушки во Львове она скроется от немцев, от смерти. Семья Войцеховских убежала из Кракова. Им как-то это удалось, ведь немногих прятали в поезде, рискуя своей же жизнью. Виктория бросила всё, оставляя в Польше частицу себя, оставляя беззаботную юность позади. Квартира и её комнатушка остались лишь тёплым воспоминанием. Нежно-персиковое платье, которое ей подарил покойный дедушка до сих пор покоилось на вешалке в её шкафу, если его не превратили в половую тряпку и не сожгли. Многочисленные книги, дорогая мебель и картины её матери оставили в большой квартире на третьем этаже, ведь убегали от фашистов, от их грязных рук. Уж лучше не видеть то, как они забирают «трофеи» из чужих квартир. Уж лучше не видеть и не терпеть унижений. Загадкой или случайностью было и то, что им всё-таки удалось проникнуть в город через парк. Единственное место, куда не немцы ещё не добрались. Они были повсюду, их шпионы докладывали обо всём, что случалось в городе. Письма, телеграммы, посылки — все это тщательно просматривалось солдатами, а уже после отправителями. Теперь был кто-то третий. Фашисты. От этого слова она невольно вздрагивала. Бомбы, животный страх в подвальных помещениях, трясущиеся от переживаний тела, комендантский час. Вика оставила вечерние прогулки с подругами, в дома которых раз за разом попадали снаряды. Она с ужасом вспоминает их окровавленные тела, части которых выглядывали из-под завалов. Если кто и выживал, то становился инвалидом, а во время войны лучше уж смерть, чем быть положение калеки. Они — животные. Люди их ненавидели, но не могли сказать это в открытую. Все боялись за свою жизнь, за детей. Одной из жертв стал Славко, её сосед, которому от роду было 17 лет. И он пошёл на войну. А через два месяца его мать дрожащими руками держала телеграмму, в которой было написано о погибели парня, который всегда твердил Вике, какая у неё лучезарная улыбка. Крики бедных матерей в день получения печальных новостей был ещё в нескольких домах. Женщины лишались мужей, сыновей, отцов, ближайших родственников. Немцы мучали каждого, издевались, оскверняли бедные содрогающиеся от плача и боли тела несчастных. Виктория боялась за свою семью. У отца были проблемы со зрением и ему чудом удалось не попасть на войну. Зачем кому-то солдат, который не шибко и молодой? Хотя, когда в лавах армии станет всё меньше людей, и отца могут от них забрать. Никто не исключал этот вариант. — Вика, птичка моя, покушай. Ты так исхудала за эти пару месяцев, — ласково говорит ей бабушка, Стефания Лукьяновна, поглаживая девушку по густой копне волос. Женщина не выглядела на свой пожилой возраст, всегда была активной и старалась проживать каждый отведённый ей день как последний. Внучка же всегда оставалась для неё единственной отдушиной. Виктория часто приезжала во Львов на летние каникулы, ходила к старому Якову за хлебом со своим лучшим другом Богданом, который теперь стал её молодым человеком. О какой любви на войне может идти речь? Возможно, именно эти тёплые чувства являются единственным спасательным кругом для детей во время ужасного переворота, во время страха и печали. Любовь крепнет, растёт, распуская листья на погоревшей от огня земле. Древо пускает корни, приумножая свои силы с помощью тех, кто не теряет веру и надежду. Тех, кто не даст своих близких в обиду. Богдан любил её за характер, за её острый, будто бритва, язык, за ум и за то, какой решительной и непоколебимой была и есть его возлюбленная. Вика отлично знала немецкий и польский, играла на пианино и любила поэзию. Ей нравилось выступать и ей нравилось то, что таким образом она веселила людей, вносила краски былой спокойной жизни. Ничего бы этого не было без Стефании Лукьяновны и её воспитания: женщина приложила немаленькие усилия для подобного воспитания любимейшей внучки. Богдан же был ещё одним важным человеком в её жизни. Он не являлся романтиком, но любил по-настоящему, не на словах. Богдан был гордостью своей матери Валентины, которая, как и все матери, была готова на всё ради своего ребёнка и на всё ради его счастья. Хотя к Виктории сперва относилась с понятной опаской, ведь она была из довольно обеспеченной семьи. Они же достатком не отличались. Виктория испытывала неясную тревогу, сердце было не на месте вот уже который день. Оно билось быстро, казалось, что ещё чуть-чуть и выпрыгнет из груди. Страх за свою жизнь и за то, что она увидит чьи-то смерти поглощал её, заполнял мысли и медленно мучал, она изнемогала. Страх — это сильный инстинкт. Он не позволял ей высовываться за порог. Кто знает, что взбредёт в голову этим полоумным нацистам при виде одиноко идущей девушки?  — Мама, не начинайте, — улыбнулся её отец Матиуш. — Она отлично выглядит. Что вы ожидали от молодого организма, который пережил столько, а? Виктория, ты теперь сама аристократка! — мужчина подмигнул. Лёгкая, немного неестественная полуулыбка коснулась губ девушки. — Что вы, бабушка, в самом деле. Я не исхудала, — искусно соврала девушка. На самом деле, кожа стала белее снега, щёки впали, на руках всё отчётливее виднелись тоненькие ниточки-вены. Но что-то оставалось прежним. Её черные волосы не потеряли тот предвоенный лоск и блеск. Именно пышные локоны были гордостью Войцеховской, даром Божьим или заранее выигранной генетической лотереей. — Ну, ничего, ничего, право. Мы с вами не будем голодать и всё будет хорошо. Вот увидите, увидите! — воскликнула Стефания Лукьяновна, но все сидящие в небольшой комнатушке прекрасной понимали, что это сладкая ложь. Потому и успокаивать себя могли только такими словами. Радио было единственным видом развлечения в нынешний момент. Клаптики газет перечитывали всеми семьями, книги же прятали в далёкий чёрный ящик, чтобы, право слово, не нашли немцы! Они сжигали дорогие томы, которые покупались за кровно заработанные деньги, не жалея польских классиков. — Дорогие жители Львова! Экстренное включение, — затараторил громкий женский голос с нехарактерным акцентом. — По приказу немецкого управления радио больше не будет функционировать на территории города. Будет установлен комендантский час, а именно с 22:00 вечера по 08:00 утра. Каждое утро будет начинаться с немецкого гимна, — в этот момент бабушка упустила полотенце, вцепившись руками в столешницу. Вика видела, что её лицо исказил гнев, что она искренне переживает. — На этом экстренное включение закончилось. Спасибо за внимание! — Die Schweine! — выругалась бабушка, от которой нечасто можно было такое услышать. — Wie hasse ich sie! — Свиньи! Как же я их ненавижу! — Мама, спокойствие. Повсюду есть уши, а вы так кричите! — Матиуш прекрасно понимал мотивы фашистов. И прекрасно понимал, почему Стефания Лукьяновна злится. Супруга Матиуша, Надежда, всё это время смотрела в одну точку, совершенно разбитая горем и уставшая от нелёгкой поездки. Хрупкие плечи содрагались от дрожи, а дорожки слёз были едва заметны на впалых щеках. Недавно ей сообщили, что младшая сестра, Фаина, умерла от вражеской пули во время побега. До их скромной деревушки враги добрались быстрее, чем ожидалось. После этого известия Надежда поникла, перестала есть и пить, почти не разговаривала. Она забыла про дочь, ночами плакала в подушку. Руки её дрожали, и она не хотела больше брать кисть и творить — война выжала последние соки, на творчество не хватало сил. Казалось, единственным человеком, который здраво воспринимал каждую новость, какой бы она не была, стал Матиуш. Он не кричал, не оскорблял немцев. Он рассчитывал каждый свой шаг, оберегал своих девочек от беспощадных вызовов войны. От нацисткой машины, несущей одни разрушения. От озлобленных людей и гнетущей атмосферы страха. — Мама, я не хочу, чтобы вы ругались при моей дочери, — как-то неуверенно произнесла Надя, теребя подол своей чёрной юбки. Голос её звучал неуверенно, будто она должна была напомнить, что тоже принимает участие в жизни семьи. — Это мой дом, Надежда. Я делаю здесь все, что желаю нужным. Или ты будешь защищать немцев? Вспомни про дочь и очнись наконец! Война — не сказка! Все мы что-то да теряем. — Стефания не выбирала выражение. Не терпела слабость и моральную неустойчивость. Надежда умолкла, опустив голову, ведь в словах женщины была доля здравого смысла. — Довольно. Хватит ссориться, — гневную тираду прервал отец семейства. Ему надоели эти бессмысленные ссоры на ровном месте, не приносящие ничего хорошего. Стефания пригладила свои седые волосы, а после выключила радио из розетки. Она долго прощалась с прибором, пряча его в кухонный ящик, будто бы отрывала часть от себя. Вика же собирала посуду со стола, в то время как раздался стук в двери. На пороге стоял Богдан, на лице которого отражались тысяча и одна эмоции. В руках он держал бумажку с какими-то чёрными немецкими буквами на белом фоне. В углу была знакомая всем нацистская символика Гитлера. — Вика, читай! — впервые она видела Богдана таким взволнованным и испуганным. Он даже не поздоровался, не поцеловал её в щеку, а просто вложил лист в руки, удаляясь в сторону кухни. Бабушка уже не знала чего и ожидать от написанного, отец потирал переносицу, снимая очки, а мать так и сидела, молча, как печальная Мадонна с полотен. — По приказу немецкой власти в городе Львове, — Виктория запнулась, — за все попытки напасть на немецких солдат и офицеров будет проводиться расстрел на главной площади. — Её голос дрожал, когда она читала эти чёртовы строки. — За попытки непослушания, побега и неуважительного отношения будет проводиться расстрел на главной площади. Стефания Лукьяновна молча слушала, Матиуш опустил голову, смиренно ожидая комментариев. Богдан хотел было высказать всё, что он думает, но рука Виктории на плече парня усмирила его пыл. — Они поубивают нас как тараканов, если мы начнём сопротивляться. Другого выхода нет — только смерть. — Я не собираюсь подчиняться этим фашистами! Я не хочу гробить свою жизнь, работая на них! — раздался голос Богдана, который пытался доказать свою правоту. — Богдан, милый, спокойно. — Виктория правда пыталась внушить молодому человеку спокойствие, потому приобняла парня и вдохнула такой знакомый до боли аромат. Её руки обвили крепкие плечи и он ощутил её тепло, её дыхание. Богдан был очень вспыльчивым и чрезмерно порывистым молодым человеком, но только Вика могла умерить его пыл. Она придавала Богдану уверенность в себе и вдохновляла, как никто другой. Ради неё он хотел бороться, ведь, на первый взгляд, это детское чувство, спасало двоих от суровой реальности. Богдан приобнял её за талию в ответ, прижимая к себе. — Ну, Наденька, что ты скажешь? Не молчи. Ты же только что защищала немцев, — с нескрываемым сарказмом произнесла Стефания Лукьяновна. — Мама, не нужно, прошу, — прогремел голос Матиуша. В любой ситуации мужчина старался сохранять самообладание. — Не пытайся заткнуть меня, Матиуш! Только не прикидывайся, что ты хочешь умереть! Они уже гетто создали, сынок. Они не оставят нас в покое. Выбора нет: или бегство со смертью, или мгновенная смерть. — Стефания была серьезной, как никогда. Она очень боялась за свою внучку, ведь Виктории жить после войны, а женщина была давно уже не молода. Стефания не готова была так просто умирать и не позволила бы, чтобы страдали её близкие. — Неужели ты, сын мой, не знаешь того, что делают с женщинами после кончины их мужей? Тебе рассказать, как над ними потешаются, насилуют, а в конце концов убивают? Мы должны защищаться и Богдан прав! — Бабушка, Богдан, успокойтесь, — Вика старалась звучать убедительнее. — Мы для них очень лёгкая мишень. Их много, я видела машины, которые проезжали мимо нашего дома. Более 200 человек! Нас будет 50. Мы должны вести скрытую оборону, стараться не подавать виду. — Глупости какие, внучка, — перебила её бабушка. — Скоро приедет подкрепление. Нас будет больше! Мы победим! — Совершенно с Вами согласен, — поддержал Стефанию Богдан, получив от отца и Вики неодобрительный взгляд. Непонятное чувство в груди, возможно интуиция подсказала, что добром такое кончится не сможет. И с того момента внутри Виктории поселилась немыслимая, но обоснованная тревога.

***

— Немецкие свиньи поубивают нас, как тараканов! Сопротивляйтесь! Не падайте духом! Защищайте друг друга от их грязных фашистских лап! Виктория дрожала от ветра, словно осиновый лист. Она обхватила себя руками, слушая то, что доносил до огромной толпы единомышленников Богдан. Он разжигал ненависть к новому режиму, сохраняя необъяснимую уверенность в собственных словах. Её смелого мальчика убьют.Она не могла спокойно наблюдать за тем, как Богдан так легко лезет на рожон, подвергая опасности свою жизнь. Матиуш и Стефания удерживали Войцеховскую дома, не давая сбежать, но внутри всё замирало только мысли о его смерти. Именно поэтому она вырвалась на злополучное собрание, не послушав родных. — Богдан, немцы! — раздался голос в толпе. Виктория вздрогнула от последнего слова. «Война, страх, отчаяние, смерть, борьба», — пришёл ей на ум беспорядочный набор слов. В серых одеждах, с неизменным серебряным орлом на груди в стороне сердца маршировали немцы, держа в руках свои винтовки. Их взгляды были полны ненависти, нечеловеческой злобы и пренебрежения к кучке несчастных. Люди замолчали, попятившись от врагов назад — они были загнаны в угол. Фашисты сеяли страх, сеяли беспредел на родных землях. Они — бесчувственные животные, выполняющие свои приказы. Они — жнецы смерти. — Was für ein Haos habt ihr da gemacht? — Что за беспорядок вы тут устроили? — Und wer ist dieser Junge? — И что это за мальчишка? — Мы не хотим вам подчиняться, грязные вы свиньи! — срывается на крик Богдан.— Вы — животные! — друг парня, которого пару раз видела Вика, стал рядом с ним, гордо вскинув голову. Будто молчаливый ангел хранитель на страже порядка. — Убейте нас, но наш дух вам не сломить! Ни за что! — с пеной у рта, как дома, доказывает своё возлюбленный Виктории. Но одного мужчину из толпы, вероятнее главного, было видно лучше всего. На лице штандартенфюрера промелькнула гримаса злости, а хриплый смех раздался на площади, пугая тех, кто всё же пришёл сюда. Он смеялся, поворачиваясь к своим солдатам, которые подхватили его внезапную радость. Скорее, это был победный смех над двумя глупыми мальчишками, которые стали против немецкой армии и их правил. За это полагался расстрел. — Ну же, братцы! Присоединяйтесь! — крикнул Богдан толпе. Многие отводили взгляд от пьедестала, а кто-то опустил голову. Вика пробивалась ближе ко всему действию, с нечеловеческими усилиями расталкивая толпу зевак. Ещё мгновение назад они соглашались со всем, а теперь позорно молчат, пятясь. — Девочка! — пожилой незнакомец схватил её за запястье. — Не гробь свою жизнь, стой тут. Этот юнец ещё слишком глуп, хватит его защищать. Подумай о своей жизни! Войцеховская вырвалась из цепкой хватки незнакомца, одарив его презренным взглядом. Как можно просто стоять тут, если Богдана сейчас убьют? Что если на её глазах произойдет смерть? Всё остальное происходило будто не с Войцеховской. Вот она видит, как их садят на колени, вот к их головам приставляют оружие, дуло направлено прямо в затылок. Главный с нескрываемой ухмылкой наблюдает за всем этим. Процесс публичной казни предоставляет ему немыслимое удовольствие. — Послушайте сюда, глупое стадо, — его польский был очень ломаным. — Учитесь у этих парней лёгкой смерти. Soldaten, bereiten sich vor! — Солдаты, готовьтесь! Дальнейшие действия даже не могли бы присниться в кошмарах. Люди не пускали Викторию ближе, защищали её от глупого и опрометчивого поступка. Но она боролась. Богдан, который завидел Вику, начал вырываться, от чего получил в живот немецким сапогом. По щекам девушки непроизвольно потекли тёплые слёзы. Неужели это всё происходит сейчас с ней? Неужели она ничего не может сделать, а руки молчаливых незнакомцев и дальше будут держать её от верной погибели? — Herr Kommandeur, muss man nicht! Bitte, entlassen sie! — Господин Командир, не нужно! Пожалуйста, отпустите их! Вика сорвалась на крик, отчего люди обернулись в её сторону, пытаясь понять, откуда же исходит охрипший девичий голосок. Штандартенфюрер повернул голову, пытаясь рассмотреть причину запинки публичной казни. Он явно был недоволен таким раскладом. А причиной стала среднего роста, худая девушка в нежно-голубом платье, цвета летнего неба над их головами. Её руки были воинственно сжаты в кулаки, подбородок гордо вздёрнут, будто бы она хозяйка положения, а не немецкие войска. Но беспокойство и животный страх выдавали мокрые дорожки на её впалых и бледных щеках. Мужчину удивило то, что она так сносно заговорила с ним на немецком. Для здешних мест знать речь фюрера — огромная редкость, хоть на что-то эти твари, которым не место во Львове, были способны. —Decke dieser Irre ab! — Уберите эту сумасшедшую! Штандартенфюрер глядел на Вику свысока, оценивающе. Взгляд мужчины впивался в неё, едва ли не испепеляя. Этот взор был уверенным, наглым, холодным, бездушным, как и подобает. По телу Виктории прошлась непроизвольная дрожь. Но ведь смелым дорога вперёд, разве не так?