Mein Engel des Todes.

Внимая ужасам войны, При каждой новой жертве боя Мне жаль не друга, не жены, Мне жаль не самого героя… Увы! утешится жена, И друга лучший друг забудет; Но где-то есть душа одна — Она до гроба помнить будет!

— Fasse mich nicht an, bitte nicht! — Не трогай, не надо! — она плачет, а толпа завороженно наблюдает за этим разразившимся на их глазах представлением, где девушка пытается спасти своего молодого человека, который все равно умрёт. Рано или поздно за свой поступок он поплатится. Немец опять рассмеялся, и этот смех напугал Викторию ещё больше. Нацисты всесильны, целые города и страны подвластны им. Командир сложил руки за спину, уже с нескрываемым интересом наблюдая за смелостью этой девчонки, которая потом пойдёт по кругу у его солдат. Если продолжит ещё что-то кричать из толпы, то по второму. — Was für eine traurige Geschichte über die Liebe. Ich weine gleich. — Какая печальная история о любви. Сейчас заплачу,— он хохочет, и эту волну веселья подхватили подопечные. Их смех гремел на всю площадь, отбиваясь эхом от закрытых наглухо окон домов напротив. — Was wissen Sie über die Liebe, verdammtere Deutschen? — Да что вы знаете о любви, чёрствые немцы? — Вика едва дышала. Она старалась сконцентрировать свой взгляд на гордом командире. В глазах главного появился недобрый огонёк, и он лишь небрежно махнул рукой. Чьи-то сильные руки схватили её за тёмные волосы, затаскивая девушку в сердце толпы. Она извивалась, схоже на змею, кричала что-то непонятное на своём языке. Но Командир сразу понял, что эти гневные речи были на ненавистном польском. — Machen Sie sich bereit! — Приготовьтесь! Незачем было останавливать веселье ради одной девчонки, чья смелость от небольшого ума поражала. И ради чего? Ради этого сопляка, который перед ними теперь на коленях? Куда девается смелость этих людишек, когда смерть оказывается так близко? — Nein! Nein, bitte! Nein! — хрипло шепчет Виктория. Физическая боль была совсем ничем перед болью моральной. Всё внутри сжалось, она не могла вздохнуть, глотая горькие слёзы безысходности и видимого отчаяния. — Богдан, родной! — она повторяла эти слова, что стали настоящей мантрой во время мучительного ожидания. — Fasse mich nicht an, du, Schwein! — Не трогай меня, ублюдок! — отвечала Вика немцу, который продолжал её мучать. Тот лишь хищно улыбнулся, ещё раз смыкнув девушку за роскошные чёрные волосы. Она вскрикнула, но всё внимание Войцеховской было приковано только к пьедесталу, где сейчас решалась судьба её молодого человека. — Schieße! — Стреляй! Истошный крик, который был похож на вой раненного животного, раздался гулом по площади. Виктория плакала, вырывалась из цепких лап нациста, державшего её. К чёрту волосы, Богдан умер! Он умер! Прямо на её глазах, на глазах многих людей. Она виновата. Она его не уберегла! Красная лужа крови возле головы, абсолютно пустой взор, который, казалось, был устремлён в сторону черноволосой возлюбленной. Ей удалось убежать под сальные комментарии немца, но ноги будто были не её. Не слушались. Вика, спотыкаясь об каждый камушек на дороге, добегает до молодого человека и падает рядом с ним. Вика плачет, она тормошит его обмяклое тело за плечи. Кричит, кричит настолько громко, что её было слышно около ближайших нескольких домов. Его тело охладевало с каждой минутой. Первым приходит осознание. Оно режет ум, оно рвёт тебя изнутри, сжигает неистовым огнём. Её любимого человека не стало. Его больше нет. Богдана больше нет. Вика не увидит его улыбку с ямочками, которая наверняка согреет в любую январскую вьюгу. Она больше не сможет видеть его гнев, его уверенность, его радость. Не сможет разделять с ним все моменты, какими бы они не были. Он умер, забирая на тот свет частицу самой Вики. Второй приходит боль. Не столько физическая, сколько моральная. Она разрушает тебя, ломает дух, рвёт твою душу на части, злобно нашептывая ругательства языке врага. У боли немецкий акцент. Потом приходит ненависть. Она поселяется в голове, растекается по телу с кровью, заполняет каждую клеточку твоего организма. От этого сжимаются кулаки, и только время даёт возможность загладить раны, которые ноют по ночам. Горячие слёзы на её щеках, ветер, который пробирал до костей. Ей сейчас так хотелось умереть. Лечь рядом с Богданом, обнять его и закрыть глаза навеки, чтобы не видеть пустого взора таких родных глаз. Касается его волос, доходя до затылка. На пальцах виднеются капельки алой крови, контрастирующих с светлой кожей. Поднимает голову вверх. Небо огромное, ему нет края. Дедушка всегда учил маленькую Вику, что есть Всевышний. Он восседает сверху и наблюдает за тем, что же тут происходит. «Боже, почему Богдан?» — она обращается к неизведанным просторам, молчаливым небесам, которые манят своей голубизной. Если бы Бог был, то он бы однозначно защитил юнца от смерти. Он бы не позволил врагам так рано отнять его у Вики. Виктория руками закрывает веки мертвеца и падает на землю рядом с ним. С каждой секундой тепла всё меньше и меньше, но ничего, её хватит и на двоих. Войцеховская бы отдала все богатства мира, чтобы побывать ещё раз в его объятиях, почувствовать прикосновения тёплых губ на своих, ощутить щекочущее дыхание на своей шее. — Богдан, родной… — грудь вздымается от рыданий, Вика закрывает руками лицо, но вмиг чья-то тень легла на неё и окровавленное тело. — Geh nach Hause und schweige, oder anders du wirst die nächste, — голос Командира звучит громко, уверенно, хрипло. — Иди домой и молчи, иначе следующей будешь ты. Ненависть. Ненависть заполнила её до краёв, постепенно лишая контроля. Вика шумно выдыхает и мысленно проклинает фашиста, который после всего что только что было посмел подойти ближе. Он попытался схватить её под руки, но она отскочила в сторону. На мгновение показалось, что она задела Командира. — Nimm deine schmützige Hände! — шипит Вика, разворачиваясь заплаканным лицом к нацисту. — Уберите свои грязные руки! — Vergiss nicht, mit wem du redest. — Не забывай с кем ты разговариваешь, — свирепо отвечает ей фашист, которому изрядно надоела эта ситуация со слишком борзой девчонкой, которая добавила изюминку в недопредставление. Гонора у неё хотя отбавляй, на роту солдат точно хватит. И бесстрашная какая, давно он таких не видел. Чтобы так спокойно демонстрировать слабость на публике, без зазрения и опаски! В глазах немца нет печали, нет сожаления, есть только холод и гнев из-за её неподобающего поведения. Виктория улыбается словно полоумная, а потом плюёт в него, вкладывая в этот «невинный» жест всевозможные эмоции, который только может испытать человек в отчаянии. Плевок попадает на идеально чистый серый костюм. Лицо немца сначала не изображает ничего, но он чертовски зол. И только тупая боль в области щеки вырывает её из торжества своей маленькой победы. Она отшатывается назад, а правая сторона лица пульсирует. Потом он ударил её ещё раз, не жалея своих сил. Таким штандартенфюрера ещё никто не видел, ведь все боялись начать провоцировать его, пробовать границы гнева. Если верить слухам, то он был очень опасным и расчётливыми фашистом, который который слишком быстро поднялся по карьерной лестнице. Командир слепо верил в нацистские идеалы и следовал командам свыше. Он мог сорваться и не удержаться, ведь власть иногда делает с людьми что-то подобное. Никогда не знаешь, сколько её нужно, чтобы человек растерял собственную человечность. — Polnische Schlampe! — Польская шлюха! — прошипел он, злобно посмотрев на девушку рядом с собой, которая вновь упала на колени рядом с молодым человеком. Он ещё с ней поквитается.

***

Гюнтер Остерман являлся немецким штандартенфюрером. Шагал по улицам он характерно громко, а люди при виде его задвигали занавески. Мужчине нравится страх, который он вселял своим появлением. От страха рождается покорность, а покорным стадом управлять легче. В покорном стаде не бывает таких казусов как сегодня. Что такое любовь? Чем же она особенная? Этот вопрос с самого утра не оставлял Командира. Любовь — это слабость, а Гюнтера никак нельзя было назвать слабым. Любовь — это идти на уступки, не доказывая своей позиции, а просто смиренно выполнять. Любовь — это привязанность к одному человеку, которого ты так отчаянно пытаешься защитить от невзгод. А он никогда и не любил. Наверное, не был на это способен в полной мере. Остерман считал, что такое глупое чувство и вовсе не уместно в его жизни. Глупые женщины отказывались от инстинкта самосохранения и осознанно шли на встречу неизвестному. Их пугала и интересовала его загадочная холодность и отрешённость. Всё заканчивалось постелью. Гюнтер мог брать силой врагов, срывая на них всю усталость и боль. На что вообще могут годиться эти глупые дьяволовы дочки, как не плотские утехи? Такой образ жизни шёл вразрез всякой идеологии. И ему уже давно пора было найти порядочную немку, которая будет покорно сидеть дома и рожать детей. Чтобы на всех нацистских собраниях он мог выставить себя покорным служителем Фюреру. Остерман тщательно вытирал тот плевок, который ему оставила ненавистная польская девчонка. Гюнтер не переставал удивляться её смелости, её напускной решительности и острому языку. Казалось, что она совсем никого не боится, в то время как люди позади бойко расходились, не хотя попасть под горячую руку немцев. И сейчас он жалел, что только ударил её, а не выстрелил в лоб. За такое убить мало, но, к сожалению или к счастью, в офицере ещё оставалась капля сострадания. Он словил себя на мысли, что девчонка и правда страдала. Нужно было схватить её и отвести в кабак к солдатам. Интересно, говорила бы она с такой же охотой? Дерзила бы и позволяла себе то, что случилось на площади? Смерть, которую дарил людям Остерман, была отличной наградой за все его труды. Ничто так не успокаивало мужчину сейчас, как мучения других, ведь когда-то он точно так же мучался, голодая во времена кризиса в стране. Теперь пришла их очередь, потому пусть не сетуют на судьбу, а принимают её удары. В пабе было как всегда громко, в воздухе витал аромат табака, и всю картину дополняли немецкие песни. Родной язык и хор голосов придавал особого настроения. Мужчина невольно улыбнулся, кивая солдатам, которые успели завидеть его на горизонте. Такое уважение ему раньше и не снилось. Гюнтер сел на свой любимый стул, заказав пиво, которое Львовские пивовары делали действительно на славу. Жиды старались и работали, пускай наслаждаются последними днями. Еврей с ухоженными седыми усами вежливо поздоровался с Остерманом, подавая ему пачку сигарет. Да и табак тут был очень хорошим, чего уж спорить. Ещё несколько сигарет мелькают в тусклом свете паба, и к ним присоединяется мерцание от рук немецкого офицера. Берёт пачку, достаёт сигарету. Он начинает курить, затягивается, блаженно закрывая глаза. Остерман чувствует комфорт. Именно сигареты помогают ему контролировать свои эмоции, ведь они расслабляют, как никакой женщине и не снилось. Это вам не девушки на одну ночь, без лиц и имен. Он докуривает до самого фильтра, и именно последняя затяжка обжигает губы. Хоть и обжигает, но приносит необъяснимое удовольствие, сравнимое с мазохизмом. Боль приводит в чувства.

***

Вика плачет в подушку, сжимая её своими хрупкими руками. Матиуш искал дочку по всему городу. Но вот она сидит на главной площади перед бездыханным телом Богдана, который только несколько часов назад светился уверенностью и злостью. Он подбегает к дочери, которая трясёт молодого человека, что-то нашептывая себе под нос. Его сильные руки поднимают девушку, которая мгновенно утыкается носом в смятую рубашку отца, и та через несколько минут становится мокрой от девичьих слёз. Искренних слёз отчаяния. Богдан был очень хорошим мальчишкой, и Матиуш знал, что чувства между дочкой и им теплы, чисты и взаимны. И он не боялся отпускать Вику на прогулки, ведь парень не дал бы даже одному волоску с её головы упасть. Он был самым настоящим защитником и верным борцом за всеобщие идеалы. Стефания Лукьяновна испугалась внешнего вида своей внучки, когда увидела её рядом с отцом дома. Хрупкие плечи подрагивали от рыданий, волосы растрепались, а правая щека была красной от удара. Женщина и представить не могла, какой синяк там может быть! Главное, кто её так? Они стояли в тишине, когда Матиуш рассказывал о смерти Богдана. Бабушка вздрогнула, отворачиваясь, прячась от пытливых взглядов. Её руки расправляли полотенце, судорожно и неестественно. «Он был очень хорошим мальчиком». Вот и все слова, повисшие в воздухе. К сожалению, отец не знал ругательств на немецком, поэтому он ничего не мог сказать своей маме, которая уже несла аптечку, яро бормоча себе под нос что-то невнятное. Стефания злилась на саму себя, на Вику, на Богдана за его юношескую горячность. Не уберегла мальчика от верной смерти, сеяла же она в его неокрепший ум идеи свободы и общего объединения. — Дочь, кто тебя так ударил? — наконец задал вопрос Матиуш, который ещё не мог отойти от новости про смерть Богдана. Но в реальность вернули следы на щеке Виктории. Она молчала, ведь только тишина могла дать ей подумать. Вика не хотела, чтобы её успокаивали. Вика не хотела, чтобы её жалели. Её Богдан тоже не хотел бы того, чтобы после его смерти все жалели бедного мальчика. Он умер самым настоящим героем, защитником всех слабых. И именно за это Войцеховская гордилась им как никто другой. А в комнате темно и холодно. Вика не знает, сколько она уже плачет. Подушка мокрая от слёз, а внутри такая пустота, которую вряд ли можно чем-то заполнить, стараться не стоит. В её сердце самая настоящая дыра, которую сделала немецкая пуля, доставшаяся не ей. Она попала Богдану в голову, а Войцеховской прямо в сердце, только вот Вика не умерла. Она оплакивает Богдана, любимого смелого мальчика, который пострадал от их грязных лап, от вражеских действий. Даже его простое прикосновение могло решить тысячи проблем. Даже его тёплый взгляд мог поднять настроение. Даже его руки, которые бережно заправляли непослушную прядь за ухо, успокаивали. И звёзды, и луна, и тёмные облака запомнят этот день и плачь, который возносился до небес в немой молитве о помощи вернуть того, кого они забрали себе.