Mein Engel des Todes.

Я обманут моей унылой Переменчивой, злой судьбой. Я ответила: «Милый, милый — И я тоже. Умру с тобой!» Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем.

За неделю до этого было как-то тепло. Середина весны, всё начинает цвести и буять от прикосновений солнца. Вике не сиделось на месте. Она рвалась на улицу, чтобы взглянуть на то, как под её окном зеленеют листья. Как-никак, весну она любила. Ей было страшно. Чем чаще она задумывалась о скором будущем, тем хуже были картинки в её голове. Чем чаще она хотела сделать верный шаг, тем чаще обжигалась. Так не должно было продолжаться. Она решилась на этот шаг только из-за влияния Вацлавы и Вити, что настаивали на побеге. Вика понимала, что вот он — её единственный шанс на спасение. С другой стороны, на душе было так плохо, и мысли, мысли, что лезли в её голову, не давали жить спокойно. Вика знала, что рискует. Риск стал частью её жизни: он бежал по венам вместе с кровью, он был её кислородом, он врастал в неё глубже, чем когда-либо ещё. И девушка жила постоянным чувством опасности на каждом углу. Внутри пылает огонь возбуждения от риска, от того, что её могут поймать. В руках пистолет, который отдал ей Витя. План черноволосой был изощрённым. В водовороте событий терялись общие с Остерманом минуты покоя, когда он снимал маску и был с ней настоящим. Этого не хватило. Не хватило, чтобы она забыла. В спальне тихо, нет ни души. Крадётся, ведь знает насколько тут скрипучий пол. Ищет место, где можно было бы спрятать оружие. Абсурдно. Неправильно. Плохо. Ненормально. Она сошла с ума, если творит такое. Решает спрятать его под тумбочкой, где покоится многолетняя пыль. Глупо даже надеяться на то, что все сработает, что всё станет на своими места. Глупо даже думать о том, что её оружие не найдет Остерман. Тогда-то ей не отделаться от наказания. Вика чувствует это тепло в груди, когда Гюнтер смотрит на неё. Когда смотрит так нежно. Лёд тронулся. Но в силу своей неуверенности, она не могла принять такой ход. И эта горечь, что чувствуется на кончике языка. И эта дрожь, что смешивается с неуверенность. То ли ещё будет? Плохие мысли прочь. Скоро у неё начнётся новая жизнь.

***

Она была морально готова, но физически даже не могла унять дрожь в руках. Остерман видел это. Одним вечером он всё-таки спросил о том, не случилось ли чего. Вика выдавила улыбку, ссылаясь на плохое самочувствие. Она не задыхалась в его объятиях. Он крепко держал её в своих руках, перебирая тёмные волосы шершавыми пальцами. Хотелось бежать. Хотелось кричать, чтобы он её не трогал, ведь самому лучше будет. Быть может, это все напрасно? Быть может, лучше остаться с ним, чтобы не ломать выстроенное потом и слезами? Быть может, ей хочется остаться в его объятиях, но обстоятельства не позволяют? На ночь он читал ей Гёте. Это стало какой-то странной традицией. Голос мужчины звучал ровно, каждое слово отчётливо слышалось и радовало уши. Чертовски красиво. Приятный до безумия голос. Они не знали, какой он на самом деле. Они не видели того, что он бывает нежным, когда отвлекается от своих обязанностей. Он такой же человек, у которого есть свои чувства. Чувства к ней. Она знала, что является слишком вспыльчивым человеком, но когда он был рядом, это все теряло смысл, и она поддавалась чувствам. Терзали сомнения. Рвали её на части, не давая заснуть с ним тёмной ночью. Она же хочет отомстить ему. Он уже начинает что-то подозревать, ведь заметил нервозное состояние. Вика актрисой не была, врать не умела, хоть и скрывала всё так, как ей позволяли возможности. Глупо верить в то, что она сможет причинить ему вред. Хотя девушка оказалась сильнее, чем она думала. Намного сильнее. Сжимая простынь холодной ночью, она глотает слёзы, пытаясь не разбудить его. Такой ужасный, деспотичный человек, которому Вика хочет, но не может причинить боль.

***

«Действуй. Ночью будет побег. Вацлава, Виктор и ты. Дом сгорит. Все остальные сгорят.» Не могла найти себе место. Ходила по комнате, сгрызая ногти до крови, думала о том, как все лучше сделать. В этот план входило и то, что она законно станет его. Хотя, о каких законах может идти речь на войне? Она не любила говорить о запретных темах, но ночью эта безумная мысль пришла в её голову, и девушка попросту не смогла бы отказаться от возможной авантюры. Отказаться от наслаждения, которое ему она принесёт, и от боли, которая обеспечена в самом конце. К чёрту! Бросается вон, шагает в спальню, проклиная себя в этот момент. Стучит несколько раз, настойчиво, чтобы он впустил. Остермана Виктория встречает в неглиже: белая рубашка высунута из серой униформы, подтяжки спущены. Он был уставшим. Это читалось на его лице, это можно было понять по чёрным кругам под глазами. Неужели он спал, а Вика столь бессовестно его разбудила? Заходит в комнату, что сейчас кажется ей чужой. Не хочется медлить. Разворачивается к нему, заглядывает в эти умопомрачительно синие глаза, от которых веяло холодом. Они оба молчат. Пусть это и стало привычкой, которая действует лучше, чем тысяча бессмысленных слов, но сейчас подобная пауза была напряженной. Девушка подходит ближе и неуверенно целует его в губы. От прикосновения пекут уста, пульс учащается и Вика чувствует, как дрожат руки, как она вцепляется в плечи штандартенфюрера. Гюнтер молча смотрит на её вольность. Вика должна продолжать. Она обязана! Колет сердце. Хочется кричать, чтобы он связал ей руки. Чтобы не дал сотворить главную ошибку. Хочет, но не может причинить ему боль. Какое противоречие. Проводит пальцами по скулам, ведь точно знает, как это пагубно на него действует. Становится на носочки, целует его в щеку, спускается ниже к шее. Оставляет там невесомый поцелуй. Чувствует пальцы на своей талии. Неужели он не понимает, к чему же эта взбалмошная девчонка клонит? Мужчина берёт её бледное лицо в руки, заглядывая в глаза. Проверяет, неужто сама испугалась того, что сейчас творит? Целует её нежно, осторожно, а после прижимает к себе. Целует её в макушку, от волос пахнет хозяйственным мылом. Её неизменный запах. Этот запах был таким родным, таким дурманящим, что штандартенфюрер просто не мог сдерживаться. От него же пахло табаком. Казалось, этот запах принят каждой клеточкой его тела. Он долго терпел её выходки. Долго терпел то, что не может к ней прикоснуться. Он не видел ещё ничего прекраснее этого создания, что боялась смотреть на Гюнтера в ответ первое время. Она была прекрасна во всём, начиная с манеры говорить и заканчивая проницательным умом. Виктория была прекрасной даже в своей внешности, начиная от серых глаз, сводящих его с ума, заканчивая руками, что не потеряли свою мягкость, несмотря на изнурительную работу по дому, что была ей только в радость. Виктория приняла его темноту. Она разделяла её на двоих, чтобы Гюнтеру было легче справляться с внутренними демонами, в руках которых он был марионеткой. Королева его темноты? Укротительница демонов? Он долго пытался избегать её, пытался не искать знакомую тёмную макушку в толпе. Только недавно они начали общаться о том, что не касается их жизней. Например, о музыке или о стихах. Виктория была интересным собеседником. Быть может, не только в это он влюбился? По ночам Остерман долго винил себя во всём, что сделал. Гюнтер мог устроить всё иначе, мог отгородиться от проблем и от неё, но ноющая боль в районе груди не давала покоя, напоминая о себе каждый день. Остерман прижимал её к себе, проходился пальцами по пояснице, слушал её тяжёлое дыхание и частое сердцебиение. Чувствует дрожь, которая исходит от юного тела. Он не сможет остановить своё желание, и в этом виновата только Вика. Это было так ново. Так ново целовать тёплую кожу шеи черноволосой, оставлять там багряные следы, которые не сойдут ещё пару дней и будут напоминать о том, что она принадлежит только ему. Она действует на него пагубно и мужчине хочется испробовать Войцеховскую на вкус. Каждую часть её прекрасного тела. Стягивает с неё хлопковое платьице, проводит рукой по плечам. Он видит её аккуратную грудь в простом белье, то, как она похудела и как отчётливо видны рёбра, обтянутые кожей. Её вид дурманит, сводит с ума, Остерман хочет больше, и Вика даже не противиться этому. Не может сопротивляться. Извращённо. Не по правилам. Стягивает с неё оставшиеся клоки одежды, любуется прекрасным телом. Кладёт её на кровать, в то время как взгляд Вики блуждает где-то по комнате. Разворачивает её лицом к себе. Глаза в глаза. Приказывает ей смотреть только на него. Грубо. Властно. Он видит её стеснение, видит то, как она пытается спрятать оголённые участки кожи. Остерман поддается её воле и тушит весь свет, чтобы возможность видеть её прекрасные изгибы была интимнее в темноте и чтобы она так не смущалась. Проводит пальцами по груди, спускается к животу. Из её прекрасных уст вырывается первый сладостный стон, которого Виктория испугалась. Зря, ведь это было песней для ушей немца. Он упивается этими звуками, звуками своей маленькой победы над ее телом и частично над её душой. Так же он упивался властью над ней. Упивался мгновением блаженства, подаренными ею. Упивался возможностью прикоснуться к прекрасной коже без лишних слов. Гюнтер чувствовал, какая же она горячая. Этот накал передавался и ему, от чего дышать становилось слишком трудно, словно что-то внутри сдавливает лёгкие. Она снимает с него рубашку, проводит пальцами по груди, не решаясь спуститься ниже. Видно, что девушка не знает, как и что нужно делать. От этого хочется улыбаться: от её невинности и неуверенности в себе. Вика знала от соседских мальчишек то, что между мужчиной и женщиной что-то может происходить, но на опыте делает и видит это впервые. А первые попытки всегда страшные. Она была чиста перед ним, открыта словно книга. В какой-то степени Остерман гордился, что был её первым мужчиной, что сделает её своей женщиной. Это были рваные поцелуи, это были размеренные движения внутри. Девушка поджимала под себя ноги и сдерживала свои стоны. Это было глупо. Ему казалось, что сейчас скромность не к чему. Тут все свои. Всё свое. Напористее целует её, мнёт губы, целует подбородок, шею, ключицы, заставляя мурашки бежать по девичьему телу. Наслаждается мгновениями настоящей жизни, когда сердце норовит выпрыгнуть из груди. Она обнимала его, иногда впивалась пальцами в плечи, когда сильнее нуждалась в поддержке и утешении. Горячее дыхание, её глаза, что смотрели в этой кромешной темноте только на него, её теплые руки. Всё это сводило с ума. Ей было неприятно. Он чувствовал это. Старался быть нежным, причинять меньше боли. Она была его маленьким безумием, его женщиной, созданной только для ласк Остермана. Конечно он видел, как она морщится, но девушка тщательно скрывает это, держа себя в руках. А ещё мужчина видел, что дарит ей наслаждения, что со временем ей становилось лучше и она двигалась в темп вместе с немцем. Её шёпот был прекрасен, особенно имя Остермана слетающее с губ Вики. Слово «идеальное» не было подходящим сейчас. Слишком красивой, с этими растрёпанными волосами на простынях. Слишком нежная, слишком привлекательная в этой темноте, слишком чувственная, отзываясь всем телом на каждую его манипуляцию. Вика дрожала от одного лишь прикосновения его рук. Блаженство было близко для обоих. Он чувствовал, что заслужил этот рай несмотря на то, что он длился недолго. Он просто заслужил его. Даже плохим нужно добро.

***

Безумие порождает безумие. Безумно было от того, что ей понравилось. Лёжа с ним в постели, нагая и беспомощная, Вика отгоняла весь здравый смысл прочь. Поворачивается набок, смотрит на его умиротворенное лицо. Прекрасен. Дьявольски прекрасен. Встаёт с кровати, находит на ощупь своё платье. Пытается застегнуть пуговицы. Вечно оглядывается в сторону мирно спящего мужчины. Она подарила ему своё тело. Ему понравилось. Ей понравилось. Но сказка не закончится так, что всем будет хорошо и что принц и принцесса будут жить долго и счастливо. Сюжет слишком избит. Есть ли вообще это долго и счастливо? Это все очень растяжимое понятие. Ничего не длится вечность. Нет счастья без боли. Нет счастья без страданий. Слишком больно. Слишком пусто внутри. Слишком ноет её тело. Касается пальцами шеи. Закусывает губу. Страх. Страх за свою жизнь. Она не знала, который сейчас час. Она не знала, когда люди Виктора заберут её отсюда. Она не знала, что будет с домом Вацлавы и с ним. Он. Такой притягательный и горячий. Такой недоступный и деспотичный. Такой нужный, но такой неправильный. Нет, ей следовало бы прекращать это все. Выкинуть мысли из головы прочь. Выкинуть симпатию из сердца. Тихо, словно кошка, крадётся по полу, забирает пистолет из-под тумбочки. Не надёжное место, не правда ли? Зажигает свечу, наблюдая за его глубоким сном. Будет легче разбудить его или выстрелить прямо в лоб тогда, когда он спит? Как ему легче будет умереть? — Günther! — Гюнтер!— зовёт она его громче, чем нужно было. Мужчина лишь приоткрывает глаза, пытаясь сфокусировать свой взгляд на Виктории. Настроена она решительно: пистолет на вытянутой руке, недобрый огонь в глазах. —  Stehе auf aus dem Bett! — Встань с кровати! Он опешил, но девушка грозится пистолетом, заставляя оставить тёплую постель. Тело. Она не видела его тогда. Смотрела только в глаза. Широкие плечи, сильные руки. Красив, как не посмотри. — Was machst du? — Что ты творишь? — в его вопросе горечь, в его вопросе боль. Поднимает руки вверх. Сдаётся. Быстрее даже, чем ожидала. «Ты же можешь помешать! Можешь! Ты ловкий, не то, что я. Мог выхватить пистолет. Мог усмирить меня. Не стой! Не вынуждай!» Осознанно и решительно. Только действовать. Иначе бы ей пришлось остаться тут, с ним, в вечном беспокойстве. Оставалось тешить себя мыслями о том, что так и должно быть. Никак иначе. Только сегодня и только сейчас. Почему же он ничего не делает для того, чтобы спастись? — Schweige! — Молчать! — её голос был раскатом грома по комнате. — Zu viel Mals hast du mir kein Wort gegeben. — Слишком много раз ты не давал мне говорить! — направляет оружие прямо на мужчину, в область груди. Как он учил. — Vika, du bist verrückt. Lasse die Pistole. Muss man nicht. — Вика, ты сошла с ума. Опусти пистолет. Не нужно.  — Пытается сдвинуться с места, но она заряжает пистолет. Он безоружен и слаб перед её гневом. — Bin ich verrückt? — Я сошла с ума? — смешок. —Bist du sicher? Und wer hat mich so gemacht? Oder hab' ich selbst entscheiden, wahnsinnig zu werden? — Ты уверен? А кто меня такой сделал? Или я сама решила стать безумной? — молчание с его стороны. — Wie denkst du, wohin schiessen wird besser: in der Stirn oder in das Herz? Wo tut es weh? Lehre mich, du weißt ja es. — Как думаешь, куда лучше стрелять: в лоб или в сердце? Куда больнее? Научи, ты же знаешь! —  Vika, bitte, nicht. Du machst die Fehle. — Вика, не нужно. Ты делаешь ошибку. —всепоглощающая обида нахлынула и на него, и на неё. — Ach so, die Fehle! — Ах, ошибку! — вновь смеётся. — Du bist meine haupte Fehle. Wie dramatisch! Ich wunsche, damit du gestorben ist, wie alle sie. Wunsche, damit du in Hölle gebrannt hast, damit der Gott dich bestraft und du überlebt das nicht. Du bist der Missgeburt der Hölle. Guck mal, was bist du geworden? — Ты и есть моя главная ошибка. Как драматично. Я хочу, чтобы ты умер, как все они. Хочу, чтобы ты горел в аду, чтобы тебя наказал Бог и ты не выжил. Ты — исчадие Ада. Посмотри, во что же ты превратился? Жалкое подобие грозного Остермана. Она должна казаться сильной. Должна для себя, для Виктора и Вацлавы. На самом деле всё не так. Всё абсолютно не так! Её слова были ножами. Врезались в кожу, принося болезненные ощущения. Он верил в свою слабость, но Остерман отказывался верить своим ушам и тому, что эта девушка пытается донести. После того, что было между ними. После такой боли, такого блаженства. Быть может, он просто не был настолько внимательным к деталям? — Hast du irgenwann geliebt? Doch ein Mal? — Ты любил когда-то? Хоть раз? — видит, как он замешкался.  — Und ich liebte. Jede Verwandte, Bogdan, Jazeck. — А я любила. Каждого родственника, Богдана, Яцека. —  видит, как его передёргивает от имени шпиона. — Ich bin gewinnen, hörst du? Jetzt wirst du auf den Knien um Gnade bieten, und ich werde dich erschießen, ohne dieses bedeutungslose Quatsch hören zu wollen. — Сейчас ты будешь молить на коленях о пощаде, а я выстрелю в тебя, не желая слушать этот бессмысленный лепет. — Liebte. Und jetzt liebe. — Любил. И сейчас люблю. Стервозная. — Нервная. Вся на взводе. — Dich. — Тебя. — Ich werde nicht schmelzen. — Я не растаю. — Пожимает плечами. — Das war mein Plan. Zuerst machte ich für dich gut, und jetzt bringe ich dich um. Ich dachte, dass es schwerer umgehen wird. — Это был мой план. Сначала я сделала тебе хорошо, а сейчас я убью тебя. Думала, это сложнее будет провернуть. Ты забыл о своей защите. На войне как на войне, Остерман. — сама не верит тому, что сейчас говорит Гюнтеру. Просто не хочет верить. Его втоптали в землю. Его втоптали лицом в грязь. Она — причина его бессонницы. Она — такая неприступная, желанная. Она — такая холодная и беспощадная. Мог бы спастись, но оцепление овладело им. Нет пути назад. — Osterman, du hast verloren! Verloron ja in seiner Spiele. Wie ironisch! Gib dich auf, bitte um Gnade! Du hast mein Variant nicht berechnest. Du bist dumm. Du nist blind. Du bist naiv. Bin ich aber keine martische Katze. Wie so? Hast du nicht vergessen, dass ich dich hasse? — Остерман, ты проиграл! Проиграл в своей же игре! Как иронично! Сдавайся, проси пощады! Ты не рассчитал мой вариант развития событий. Ты глуп. Ты слеп. Ты доверчив. Я же не мартовская кошка. Как так? Ты не забыл, что я тебя ненавижу?  Поверил. Поверил ей — желая ощутить то, что нужно другим людям — любовь. Поверил ей в надежде на взаимность. Больно. Ломит все суставы от безысходности. — Du hast nicht gewählt, wohin soll ich schießen. — Ты не выбрал, куда я должна стрелять. — Lasse dich selbst wählen. — Право выбора оставляю тебе. —  Пытается совладать с собой. Пытается утихомирить свои чувства. Обида на мир. Признание смерти?.. Признание трагического конца? — Das leztes Wort? — Последнее слово? — смешок. Молчание с его стороны. Хочется заплакать, но она не может. Попросту слёзы не идут с глаз. Кажется для себя очень сильной. Быть может, так и нужно? Выстрел. В область сердца.

Finita la comedia.