Mein Engel des Todes.

Ох, что же боль, меня не отпускаешь, и душу рвёшь мою на лоскутки, Мне воздуха как будто не хватает, и сердце рвётся птицей из груди. Но будет день, когда душа оттает, плохое всё оставлю позади. А ведь сейчас тихонько я шагаю, и Ангелу шепчу я: «Помоги!»

— Wohin möchtest du in Zukunft gehen? — Куда бы ты хотела уехать после войны? Куда-то подальше отсюда. Вика молчит. Она хочет податься прочь из этого города, хочет вернуться обратно в Варшаву или же жить в Кракове. Ответ её был бы неоднозначным. — Ich will zurück. — Я хочу обратно. Она чувствует, как горло пересыхает, а картинки с детства плывут перед глазами. «Я очень хочу вернуться.» Чтобы что? Чтобы ощутить пустоту, ощутить то, что её квартира превратилась в руины. Что её квартира на фото превратилась в пыль, в пепел, несущийся по свету с ветром. Зачем? Быть может, податься куда-то дальше? Он молча кивает, слегка улыбаясь. Искренне улыбается. — Ich will nicht nach Berlin gehen — Я не хочу в Берлин. — Ich will in Paris oder in Praga. — Хочу в Париж или же в Прагу. — Warum? — Почему? Мужчина рассказал про отца, что отправлял красивые открытки с поздравлениями на праздники. Мама Гюнтера хранила эту коллекцию, а сейчас он даже не знает, где она. Вика не стала спрашивать о его семье, о том, что же было раньше. Знала она лишь одно, что у Остермана был отчим, который его не любил. Этого было бы вполне достаточно. Лучше не ворошить прошлое и оставить его под замком где-то в глубине подсознания. Неизвестно, какого зверя внутри штандартенфюрера она сможет разбудить. Она начала ненавидеть его больше, чем когда-либо. Он мог указывать ей, он мог плохо относиться к Ирэн, мог грубить всем домочадцам. Он каждый раз напоминал, что Вика стала его собственностью. Виктория уже по привычке занимает свою законную половину кровати в его комнате. Она смотрит в потолок, ожидая, когда штандартенфюрер ляжет рядом. Он обнимал её ночью и засыпал, пока девушка мучалась. Войцеховская тихо плакала, когда всё было настолько плохо. Ей хотелось убежать, но цепкие руки сдерживали. Она же считала эту близость порочной.

***

Виктория не любила ходить к Гюнтеру на работу. По сути, это была и её работа, но всё же данное место, в частности многочисленные комнаты, давили и создавали ощущение подсознательного страха, сидевшего где-то в голове, парализующего тело. Она знала, что тут убивают людей. Каждый день кто-то платит своей жизнью, чтобы оставшиеся смогли ещё существовать хотя бы пару дней. Особенно неприятным ей казался кабинет Гюнтера. Безумный король на своём троне. Как иронично. Только вот она не хотела быть его Кровавой королевой. Но обстоятельства её вынуждали. Вынуждали шагнуть в пропасть, упасть и разбиться, попасть в его ад. Ей были непонятны свои же чувства, сдавливающие горло, не дающие дышать. Они были песком в её лёгких, они были ядом в её организме. Как любовь может быть с привкусом ненависти и ужаса на губах? Разве такое бывает? Любовь — это нежное чувство, которое никак не ассоциировалось с тем, что испытывает Вика. В её теле неизлечимая болезнь, и ей необходим антидот. — Komm rein, meine Liebe. — Заходи, моя дорогая. — Незнакомый солдат впускает её в кабинет. Душно, серо, сыро. Она готова поклясться, что ей противно. Противно видеть его, сидящим на столе. Но даже сейчас он сохранял прежний шарм. Гюнтер курит, дым пробирается в лёгкие, и девушка начинает кашлять. Ей срочно нужен свежий воздух. Он же заливается смехом, противным и едким. На стуле, что стоит в центре комнаты, кто-то сидит. Допросы она ненавидела. Ненавидела их за то, что по натуре не любила смотреть на страдания. Ненавидела их за то, что в итоге все умирали. Ненавидела их за то, что не могла ничего сделать. Приходилось молча наблюдать. Её вынуждали многочисленные обстоятельства. — Stelle ihm die Fragen. — Задавай ему вопросы. — Его голос до жути громко звучал в маленькой комнате. В нём, в этом голосе, были нотки восторга, отнюдь не детского. Солдат поднимает голову пленника за волосы. У Вики перехватывает дыхание, в ушах начинает звенеть. Нет, только не это. Она готова упасть на колени и умолять всех богов сделать так, чтобы она не видела того, кто сидит на стуле. Яцек. В голове пульсирует его имя. На его теле нет живого места. Лицо разукрашено фирменным подчерком штандартенфюрера: синяки, раны, кровь, стекающая по скулам парня. Её крик застрял где-то в горле, ногти болезненно впиваются в ладони, желая отрезвить организм. Она молчит. Молчит, ведь не в силах делать вид, что она его не знает. Не в силах вообще что-либо делать. — Вика, пойми, мы делаем очень опасные вещи. Я могу быть пойман в любую минуту. Витя под угрозой. Твоя жизнь под угрозой. Вацлава. — Он вздыхает. Луна освещает его прекрасный профиль. — Ты же обещал мне. — Тихо, словно боясь выяснения отношений, говорит черноволосая. Ей хочется сорваться на плач. — Обещал. Но я не смог бы сдержать клятву. Я живу этим адреналином, Вика. Я живу опасностью. Но в то же время я хочу обеспечить тебе, Вацлаве и Вите покой. Понимаешь? Вика кивает, закусывая губу до крови. — Если мы встретимся при немцах — я не скажу не слова. А ты сделай вид, что меня не знаешь. Хорошо? Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты очень дорога мне. — Он целует её в лоб и обнимает. Вика отстраняется. Она не позволит большему случится. Так нужно. Нужно для обоих, нужно для Вацлавы. Задаёт формальные вопросы. Он лишь молчит, изредка выплёвывая кровь на пол. Как долго его избивали? Как долго он мучался тут, ожидая скорой смерти? Что говорил ему Остерман? За каждое молчание один удар. Девушка видит, как он сгибается пополам, как его продолжают бить. Её колотит. Она чувствует, как дрожит голос. Больно. Больно внутри, где всё сжимается от безысходности. Больно внутри, где сердце начинает колоть. — Я сознаюсь, что был шпионом, — хрипло говорит парень. Горячая слеза катится по её щеке. Она вытирает её тыльной стороной ладони, чтобы Гюнтер не увидел. Переводит, голос её переходит на шепот.  — Schießen! — Стрелять! — Проговаривает Остерман. Он — вершитель судеб. Он тот, кто вправе казнить или помиловать. Молодой солдат в одно мгновение становится в центр комнаты, заряжает пистолет, но Вика останавливает это: — Kann ich schieße? — Можно я выстрелю? — безумная улыбка на её лице, глаза, наполненные слезами. Эти три слова вырываются из груди. Вике кажется, что нет ничего хуже, чем видеть чужие страдания. Она прекратит их самостоятельно. Остерман видит, что ей явно не очень хорошо. Он понимает, что Виктория явно сошла с ума. Понимает, что нужно отвлечь подозрение от себя. Она будет бороться за Яцека. За Богдана. — Victoria, muss man nicht besser. — Виктория, лучше не надо. Девушка не слышит никакие отговорки. Гюнтеру остаётся лишь кивнуть. Вика принимает дар жнеца смерти. Он кладет пистолет в её дрожащие руки. Оружие такое холодное для её тёплых пальцев. Уверенно сжимает пистолет. Она хочет быстрее это закончить. Невыносимо смотреть на него, невыносимо смотреть на его страдания. Девушка чувствует их на себе. Чувствует, как ломит каждую косточку, которую тронул Гюнтер. Чувствует его боль. Остерман подходит сзади, приобнимая её за тонкую талию. Слишком уж по-собственнически он делает это. Пропади ты пропадом! Его горячее дыхание греет шею, он шепчет ей на ухо то, как правильно стрелять. Он — Дьявол, что заманивает на тёмную сторону Падшего Ангела. — Schieße gleich ins Herz! — Стреляй прямо в сердце! — произносит он, и девушка пытается сделать вдох. Ей плохо. Ей ужасно плохо. Всё, что нужно, так это только спустить курок. Убивать людей легко. Он делает это каждый день. Ему легко. Это мгновение было вечным. Ей хотелось убежать, выстрелить в Остермана, выстрелить в саму себя, лишь бы этот дурдом перестал существовать. Спускает курок. Выстрел. Она попала прямо в сердце. Видит, как красное пятно расползается по рубашке, видит, как жизнь уходит из тела Яцека. Видит, как глаза закрываются. Видит, как Остерман отходит в сторону, хлопая ей. Ублюдок. Как он может. — Mein Mädchen wächst. — Моя девочка взрослеет. Она убила человека. Убила его своими руками.

***

Что такое смерть? Какого это собирать души из разлагающихся тел на поле боя? Или же какого чувствовать её дыхание рядом с собой, прикосновение костлявых пальцев? Какого это умирать? Больно? Грустно? Радостно? — Так было нужно, Вацлава. Прости. — Она не может смотреть на страдания новой подруги. К слову, Тому она навещала, но девушка совсем завяла, словно цветок, который долгое время не поливали. Ничто не могло ей помочь. Молчание Вацлавы было ударом плётки. Выстрелом. Сердце опять начинает колоть. — Он меня заставил, понимаешь? Я не могла бы не сделать того, что он меня заставил. — Ложь. Ей просто хотелось облегчить страдания Яцека. Просто хотелось сделать что-то благородное. Можно ли назвать это смертью во благо? У Вацлавы был пустой взгляд. Виктория взяла безжизненно свисающую руку, сжимая её между своими тёплыми ладонями. Вацлаве было дурно. Она молчала, смотрела в одну точку. Горе напало на неё в неподходящий момент, когда девушка была наиболее уязвимой. — Я не верю, — шепчет она, — он жив. Он обещал сегодня встретиться со мной вечером. Как думаешь, какое платье надеть? — девушка несёт бред. Это было потрясением. Это естественная реакция организма на подобные вести. Виктор, стоящий в стороне, недовольно поглядывал в сторону Вацлавы. Он не мог её утешить. Он мог искоренить их главную проблему — девушку, что засела в его голове, что стала занозой для них, что убила его лучшего друга, что лишила его подругу любви. Виктор смотрел на Войцеховскую с недоверием во взгляде. — Ты принесла нам много проблем,  — говорит он. — Давай я убью тебя! А? Как тебе такое? Давай я выстрелю тебе прямо в лоб, чтобы ты не мучалась? По-твоему, я сделаю благое дело, лишив тебя страданий? — срывается парень на крик. — Давай я скину тебя с обрыва, а всем скажу, что ты поскользнулась и упала! Мне сейчас отчаянно хочется стереть тебя с лица земли. Он же лелеял тебя! Он лелеял тебя, а ты убила его! Гори в аду со своим Остерманом. Его слова были кинжалами в спину. Ей казалось, что в неё вонзали ножи, острые; они выводили на бледной коже то, что она предательница. То, что она убийца. — Я спасла его, как же ты не можешь понять! — кричала Вика. — Его бы всё равно убили, но в тоже время его бы мучали! Я просто сделала так, чтобы он не страдал! Я сделала так, чтобы он умер спокойно. Молчание давило. Вика сжала руки в кулаки, желая сказать многое о Викторе, что с насмешкой смотрел на неё. Чтобы сделал он, оказавшись на месте Вики? — Мёртвые тебе спасибо не скажут, — сказал, выплюнув ей прямо в лицо эту желчь, которая была специально приготовлена на такой случай. Парень шагал прочь, пока Вика сидела рядом с Вацлавой. Она знала, что на днях Виктор и девушка планировали побег. Виктор говорил это ещё неделю назад, когда Яцек был жив. Они хотели убежать такой компанией, как-то доехать до другого места, попутно встречая новых людей. — Вика, я хочу уехать. — Вацлава начала плакать, словно маленький ребёнок. Полячка гладила свою подругу по голове, желая хоть как-то облегчить боль. Совесть внутри грызла её, осознание происходящего болезненно давило на голову. Вике было трудно. Но она точно знала, что есть множество способов причинить ему такие же страдания. И девушка непременно воспользуется любой из возможностей.