Отверженные

Часовня. Оплот чистоты и покоя, средоточие святости; в этом слове я вижу трепетно-тонкие огоньки свеч, алый шелк алтаря и полированное дерево скромной дубовой скамьи, чувствую запах лавандового масла и пыльной вечности книг. Я часто приходил туда раньше — в юности, смятенный и сломленный, преклонял колени пред неизменным холодом священных камней, слушал шепот молящихся и сам шептал — тихо, исступленно, шептал, умоляя о милости, об исцелении — своем и чужом; верил, что цветные витражи с ликами безучастно-прекрасных божеств подарят желанное счастье, успокоят яростный пожар в груди и прогонят прочь горькую боль. Я смотрел в пламя свечей и верил, что то — спасительный свет, мягкий огонь, призванный потушить мой собственный, полный ненависти и злобы; что то — путеводная звезда, способная указать мне верный путь сквозь молчаливо-опасную тьму. Верил отчаянно, потому что у меня больше не оставалось ничего, кроме тех жалких осколков веры, верил до последней минуты… до жестокого часа предательства. В тот час я внезапно понял — мгновенно, ослепительно-яркой вспыхнувшей молнией; понял, что все это — ложь и обман, сладкие утешения для слабых душой. Аэдра — этим грязным лже-богам — плевать на нас всех, на меня и на то, как мне больно; они не спасут — и не спасли — никого, кроме, быть может, редких и интересных им героев; да и тех — лишь для того, чтобы не погибли раньше срока. Все эти легенды — не более, чем сказки для глупцов, столь наивных в своей преданности, ведь на самом деле им не нужно служение, не нужны горячие молитвы и искренняя любовь, поверьте, я знаю; меня они не спасли. Они не спасли ту нищенку, умирающую в придорожной канаве, не остановили руку убийцы и занесенный над невинным топор палача; они не удержали моих собственных ладоней, не защитили тех, кого, по сути, должны были охранять. И я смеялся тогда — отрывисто, странно, не узнавая собственного голоса; смеялся от того, что смог доказать всем фальшивую прочность их защиты и мнимую силу закона. Сейчас мне так же смешно — я убедился в своей безнаказанности; стоит стереть границы привычного, и ты понимаешь, что твои возможности — безграничны, что есть места, где тебя никогда не достанут слабые когти нашего трусливого правосудия и не увидят его слепые глаза. Здесь меня должны судить и укорять только совесть и всевидящее око Девяти; но первая — сговорчива и уступчива, а второе — где же оно? Где их карающая длань, где справедливый огонь небес? Его нет, и моя жизнь, и жизни тех, что пошли за мной — тому неоспоримое подтверждение. И это место, прежде служившее для ублажения всемогущих лже-божеств, теперь принадлежит нам; и никто, никто не помешал завладеть им — вот еще одно доказательство их равнодушия. Сейчас здесь, в одинокой часовне на берегу забытой реки, властвует лишь один бог, новый бог — и это я. Я выкрасил серые камни в красный, выводя замысловатые узоры кончиками окровавленных пальцев, я возвел из костей и плоти себе собственный алтарь — на месте чужого, ложного. Парочка последователей даже не пытались защитить его — что значит их воля по сравнению с моей? Тело одного теперь украшает мой храм; и временами я не могу отвести от него взгляда — настолько прекрасно созданное мною. Прекрасно в своем гниющем, неприкрытом уродстве; я влюблен в изгибы зловонного мяса, в сломанные, обнаженные белесые кости, в раны-рисунки, нанесенные моей рукой. Это — истинное искусство, требующее особого мастерства; и я — творец, тот, кому отныне и вовеки веков будет принадлежать все здесь, тот, кто, отринув бессмысленные рамки, украсит высокий зал по-своему — трупами глупцов, приходящих сюда в поисках… утешения? Ночлега? Богатств? Что еще может быть нужно вездесущим искателям приключений в заброшенной часовне? Их кровь — лучшая краска, а с крыши по ночам видны звезды; я хотел бы раскрасить и их, придать ясному свету прелестный оттенок, но туда не дотянуться ладонью. Подожду, пока лучи утонут в темной речной воде — тогда они ближе, тогда они — принадлежат мне, попадают в мои владения, в ловушку, в кольцо моих сомкнутых рук. А его руки теперь — на алтаре, он ведь так любил своих богов, что не захотел признать во мне одного из них; его руки — мертвый венок, переплетение окоченевших пальцев — я позаботился об этом, да. Я успел закончить венок до того, как сквозняком потушило черные свечи, до того, как серебристый клинок, сверкнув, опустился и сбил меня с ног. Я успел прожить свою жизнь заново, еще раз прочитать эту молитву с конца — к началу, пока звездные искры вспыхивали и гасли в зрачках моего врага. Успел еще раз насладиться свободным могуществом. Он заносит меч — снова, и я, замерев, понимаю — мгновенно, последним судорожным вдохом — человек, убивший меня, носит амулет Акатоша поверх блестящего эбонита брони.