Отверженные

Госпожа

Однажды она уже приходила в святилище Намиры — во времена юные и порывисто-беспокойные. Ей уже точно не вспомнить, наткнулась ли она на него случайно, блуждая в бесконечных поисках приключений, — или же кто рассказал о нем, пробудив ней болезненное, безрассудное любопытство. Но — она была там; и до сих пор помнит то, что ей довелось услышать. — Слишком красива, — нахмурившись, сказала ей тогда женщина в поношенной робе. Сказала — точно вынесла приговор; и в голосе ее было столько неприкрытого презрения, будто она ставила ей в вину ее миловидность, словно это казалось ей отвратительным — и преступно-недопустимым. — Знаешь ли ты, что такое служить Намире, девочка? Нет, не знаешь. Или знаешь, но не хочешь понять — иначе ты бы никогда не решилась явиться сюда. Так усвой же, раз и навсегда — нашей Госпоже угодно уродство. — Уродство — и только лишь? — вырвалось у нее — неожиданно, непроизвольно; тусклый взгляд даэдропоклонницы потемнел, точно налившись вязкой смолой. — Да, — угрожающе тихо произнесла она. Грязная морщинистая рука, поднявшись, коснулась гладко-нежной чужой щеки, — уродство. Увечья, раны, гниющая плоть, запах разложения из искривленного спазмом рта — не такого, как у тебя, с этими пухлыми губами и сверкающе-белыми зубками; Намира любит гнойные язвы на изуродованной коже, глубокие и сочащиеся кроваво-белесым соком — разве ты обладаешь подобным даром? Нет — ты слишком идеально-чиста, отталкивающая в своей молодой красоте; тебе здесь не место, наивная. Уходи, немедленно, — и не возвращайся, пока не станешь… достойной. Она ушла в тот день; нет — убежала, убежала прочь, до тошноты испугавшись увиденного. Даже слышав о поклонниках Намиры, даже зная, что за сфера подвластна этой даэдра — она и представить не могла, насколько гнетуще-мерзким это окажется в жизни. Они были уродливыми — истинно, неподдельно, и не только снаружи — влияние Госпожи извратило их и без того темные души… и казалось, что сам воздух в святилище не морозно-свежий — а словно отдает сладковатой трупной вонью. Тогда она думала, что ушла оттуда навсегда. В какой-то степени это так — ибо та, что сейчас снова поднималась по тропе на неприметный уступ Джерольских гор, была слишком не похожа на прежнюю гордую имперку с сияющими глазами — хотя бы потому, что одного глаза у нее не было. Как, впрочем, и всей правой части лица — щека и висок превратились в сплошную, незаживающую кровавую рану, кое-где покрытую желтовато-бурой коркой. Минувшие годы тоже оставили след — глубокие морщины испортили гладкую кожу, а горькая ненависть неудавшейся жизни — сердце; и теперь, поднимая слезящийся взгляд на статую Госпожи, она уже ничего не говорит другим. Она знает — Намира примет ее.

Чейдинхол

А говорят, в Чейдинхоле ивы, склоняясь над рекой, касаются гладкой поверхности вод — это правда? Да, правда — здесь листья шумят, перекликаясь с душистой песнью трав, а солнце скользит светлым лучом по волнам и выше — теряясь в тенистых кронах, играя, точно каменьями, капельками росы на стебельках тонких цветов. Пройдись в ясный день по изящным мостам, красивым и легким, вдыхая запах разогретого черного дерева — почувствуй, как легко дышать, почувствуй это своей кожей. Вслушайся в отзвук своих шагов — слышишь, как тихо поскрипывают перекладины? Они словно тоже шепчут, пытаясь напеть реке собственную песнь — неслышную, тайную, не для твоих ушей. Говорят, в Чейдинхоле люди столь же прекрасны, как и ивы — а еще талантливы, открыты и добродушны, разве нет? Кто знает; возможно, их улыбка превратится в страшный оскал, стоит тебе отвернуться; возможно, ивы кажутся стройно-гибкими только снаружи — а внутри скрывается гнилая сердцевина, изъеденная червями. Возможно, какой-нибудь здешний праздник закончится для тебя в темном подвале — никто не скажет наверняка; всегда есть риск. Ллевана Недарен знает, что тут этот риск выше, чем где-нибудь за воротами. В диких лесах временами проще найти друга, чем среди камня и дерева; она знает, что люди и меры могут быть хуже, чем дикие звери — и гораздо опаснее. Злоба не всегда видна с первого взгляда — но сердце она разъедает хуже, чем гниль. Потому — пройдись вдоль берега, пока не стемнеет; но после… подумай, от всего ли тебя защитят замки на дверях.

Дорогой героев

Две битвы — на земле и на небесах; одна из них уже отгремела — эбонитом по золоту, чужой кровью на металле доспехов. Вторая — и последняя — впереди. От высоты на мгновение перехватывает дыхание — он идет выше башен и острых горных вершин, выше мягких снежно-белых облаков. Он смотрит сверху взглядом бога — и божественной же силой полнятся его руки; сейчас он — свят, призван в этот план, чтобы исполнить свой долг… или же предназначение? Мог ли он знать, что простое паломничество к святилищам Девяти приведет его сюда — в бесконечный чистый простор; мог ли он вообразить, что будет сжимать в ладони легендарный клинок, глядя прямо в лицо древнему врагу людей и богов? Умарил закован в золото — с ног до головы; он поблескивает в лучах солнца — а оно здесь нестерпимо-яркое. Его маска, скрывающая черты, неприятна на вид — впрочем, и сам он не вызывает приязни… но пустые металлические глаза, неотрывно смотрящие вперед, пугают больше всего. И Крестоносец решительно идет вперед, не отрывая взгляда от них. Это сражение не сложнее предыдущего — он выстоит. Он не имеет права поступить иначе. Мечи со звоном встречаются — и отлетают, высекая из воздуха искры. И он думает — вот оно. Вот — пик его жизни, вершина, к которой Девять вели его все эти годы. Вот — тот враг, которого ему суждено одолеть. Умарил Неоперенный никогда не обретет божественных крыльев.

Арена

Арена — сколько в этом слове крови. Алых отпечатков ладоней на стенах и дверях, свежих ран на телах бойцов — и на стали их оружия. Арена — здесь поют клинки и умирают люди, здесь все кружится в бешеной круговерти оваций, приветственных криков, воплей боли и яростных победных кличей; сюда приходят, чтобы добыть себе славу — и не важно, чем ты несешь смерть — лезвием меча, острием стрелы или вспышкой огня, — вы все едины, ибо у вас одни цели — известность и богатство. Он — вечный житель трибун; кажется, что здесь он бывает чаще, чем в собственном доме. Может, это и так; но, в отличие от других зрителей, жаждущих зрелищ, он заходит сюда по иной причине. Он каждый день здесь, у перил балкона, ждет, напряженно вглядываясь в танец двух бойцов. Временами он сжимает кулаки, прикрыв глаза, и шепчет молитвы — выдуманные им самим, но такие успокаивающие, такие необходимые… ведь там, на горячем песке, рискует жизнью та, которой он отдал все, что имел. Он отдал все — и много получил взамен; но невероятную страсть к сражениям забрать не смог. И потому — снова он здесь, снова дрожат руки, когда объявляют победителя боя. И это — она. Можно сойти с трибуны — до завтра.