Diary of a Madman

Ты как дым.

Как сизый омут, самого густого тумана.

В них утонуть не столь позорно.

Ты как волчья белая стая.

Морозный холод

И прикосновение иголок сосен.

Твой преследующий взгляд,

А я в тупик зашел во очи.

Я вижу себя в отражении твоего дыма.

В тебе лишь спит то безумие.

Тот самый адский зверь из морозного тумана.

Я, честное слово, бежать пытался,

но что уж.

Я стану тогда зверем так же.

Сброшу человеческую натуру.

И тогда я докажу,

как опасен волк в овечьей шкуре.

Я был там. Я все знал. Я все видел и слышал. Мне так казалось. Я так думал, а может даже грезил. Я был ребенком, был столь ничтожной личинкой. Слишком хрупким, слишком зависимый. Слишком…

«Ненужным»

Это случилось много лет назад. Тогда был сущий переполох. Мне было всего 6 лет, когда у моей матери случился нервный срыв на почве всего скандала. Я не совсем понимал, что происходило, но кажется, всему виной были дела отца. Не проходило и дня без боли. Мать говорила, что я ничтожество, что я не должен был жить. Я всему вина, ведь тогда бы она не осталась с моим отцом. Я был слишком мал, чтобы понять, что же я не так сделал, но всегда чувствовал себя виноватым. Мне было так стыдно! А я даже не знал, как это исправить. А потом меня она начала душить. Это было наказанием, если я начинал излишне выходить из себя. Пощечины, ремни, ее холодные пальцы и глаза, полные ненависти. Такие же черные, что и у меня. Это продолжалось очень долго. Очень больно. Но я привык. Я привык принимать это все. Я вбил сам себе в голову:

«Мамочка меня ведь любит, это все всего лишь ее любовь. Почему я должен ее отталкивать?»

С каждым разом я с улыбкой вставал с пола и вытирал кровь из носа. Каждый раз я со смехом бежал к своей матери, когда она звала меня полным ненависти голосом. Кажется, этим я вызвал у нее лишь больше отвращения. Она перестала дарить мне свою любовь, а я не знал, где ее найти.

«Мама…больше не вернется.»

Так сказал мне отец в летний знойный день. Я тогда совсем не понимал, что всему тому причина тот поступок, когда мать попросила меня принести ножницы к ней в ванну. Но так и есть, мама больше не вернется. Прошел всего год с смерти матери, когда отец пришел домой вместе со своим другом, кажется. Я не знал этого мужчину, но он был таким добрым! Мой отец всегда был ко мне холоден, а этот человек при первой же нашей встрече ласково потрепал меня по волосам и представился. Его имя было Михель Аркур. Его имя просто отпечаталось в моей голове. Но он позволял мне называть его Милем. Это я запомнил так же. Он часто что-то обсуждал с отцом. Видимо, это была у них работа, я не знал. Но стоило мне появиться в том же зале, как на меня тут же смотрела пара сизых глаз. Сначала хмуро, но потом он добродушно мне улыбался и звал к себе. И тогда я, сидя на его коленях, слушал их разговоры. Это была отличная замена матери, я так думал. Честно, я даже пару раз просил Михеля забрать меня в его семью, ведь я был уверен, что он так же любил и свою семью. А он смеялся, поднимал легко меня на руки и говорил своим низким голосом с хрипотцой:

«Прости, Давид, но я не могу этого сделать. Моя семья меня не поймет»

И тогда я умолял отца, но всегда получал отказ, ведь я его сын, а не Михеля. У Михеля и так были дети.

Я так завидовал.

Отец однажды предложил поужинать семьями и тогда я впервые увидел, как злился Миль. В его глазах застыла сталь угрозы, но на губах миловидная улыбка.

«Не думаю, что это осуществимо. Для вашего же блага — забудьте.»

В этом было что-то серьезное, что-то страшное. Но… мне это так нравилось. Я даже невольно вспоминал выражение любви матери. Видимо, у Михеля так же были проблемы в семье, может, жена надоела или те же дети. Он ведь сам говорил, что я самый идеальный!

Но все оборвалось.

Когда прошло пару лет, я ненароком подслушал новости, которые смотрел отец. Целая бойня в особняке семьи Аркур. И все устроил собственный сын Михеля. Я выжег в памяти лицо этого человека. Такие же глаза, но гораздо глубже, они смотрели в душу. Те же кудри черного цвета. И лицо, будто то был не сын вовсе. В нем не было ни капли жалости. Настоящий убийца. И я не мог его простить. У меня вновь отобрали то, что было столь дорого мне. Тогда то я вспомнил про любовь матери. И тогда я нанес себе первый порез.

Это стало отправной точкой.

***

Бордовой кровью разольется дым.

Скроется мерзость в листьях хвои.

Преследующая сталь скребет несмело.

Разочарование горит огнем.

Обернись, там бегут двое,

ведут за собою трещины моря.

Не смей тонуть,

протяни руку, схватись.

Танцем раздора и смехом безумия.

Притаись.

Скрип и скрежет металла.

Бейся, хватайся!

Охота дышит тебе в шею.

Дым разольется кровью бордовой.

В костре сожги листья хвои.

Достань из пепла свои силы.

Он кричал мне в лицо, пока я пытался удержать его и при этом еще зажать рану на своем горле. Этот ублюдок продолжал держать ножницы, как кинжал и пытаться нанести мне еще больше увечий, а то и вовсе убить. Он зашелся смехом, вырвал свою руку и резко вонзил мне оружие в живот. Адреналин заставляет биться сердце сильнее, громче. Я не слышу шум, не вижу свет, но в голове лишь гнев. Резкий рывок и Давид уже на полу. В глазах знакомый страх. усевшись на него сверху, я не могу удержать оскал. Он уже визжит в ужасе, из глаз слезы. Я слышу топот снаружи палаты. Усмехнувшись, достаю из своей раны ножницы и безразлично их разглядываю. — В следующий раз не промахнись, — с издевкой хрипло говорю я, после чего вонзаю ножницы тому в руку, из-за чего, кажется, на всю клинику звучал ор. Я встаю с него и именно в этот момент в палату, наконец заходят санитары. Снова глаза ужаса, непонимания. — Что, черт возьми, произошло?! — кричат те, видя всхлипывающего пацана с ножницами в ладони и меня, всего в крови. Меня мутит, пока все носились с Давидом, я отошел к тумбочке и достал сигареты, закуривая. Тут же ко мне подбегает Уильямс, хватает за плечо и разворачивает к себе, из-за чего я ненароком выдыхаю дым ему в лицо. — Блять! Быстро его в хирургию! — его громкий голос несколько меня оглушает, хотя я и слышал все будто в вакууме. Вся ситуация так напоминала мне тот момент. То событие. Ту… бойню. Интересно, а мне за это накинут еще несколько годов? Я не успеваю что-либо сказать. Из моих пальцев выпадает сигарета. В глазах будто туман, даже не вижу лица Уильямса, который все кричал мне, чтобы я не отключался. Пространство резко сменилось с вертикального на горизонтальное. Адреналин стал отступать и меня совсем клонило в сон. Вся клиника была на ушах, я это слышал, но буквально через пару минут я просто выключился.

Тьмой накрыло небо.

И молитвы тех грешников

слышны лишь под трель шкатулки.

Они пели, они просили.

И лишь шум дождя.

Лишь тихие шаги судного дня.

Время встало.

Тихая мелодия шкатулки заставила меня открыть глаза. Она звучала столь знакомо. Какое-то время я смотрел прямо в потолок, пытаясь вспомнить, откуда я мог ее знать. В голове не было ничего. Осторожно вздохнув, я поворачиваю голову и вижу рядом со своей кушеткой Миреил. Кажется, она дремала. Во всяком случае, я определил, откуда шла мелодия, а именно из шкатулки в ее руках. — Привет, — тихо хриплю я, на что она вздрагивает и с шоком смотрит на меня, — Не думал, что мы снова так скоро увидимся. На ее лице играют сразу несколько чувств и эмоций, что только забавляет меня. В итоге она едва шмыгает носом и стукает меня по плечу. — Ты дурак? Боже, я ведь так волновалась. Когда сестра позвонила и сказала, что на тебя напали, я была просто в ужасе, — она вновь шмыгает и достает платочек, чтобы вытереть свои же слезы. — Да ладно тебе, по мне давно могила плачет, — она тут же хмуро на меня посмотрела, на что я не смог сдержать смешок. Опустив взгляд, вижу на своем теле бинты, да и чувствую те же на шее. Заметив мое внимание, Мира тут же постаралась все объяснить. — Мне сказали, что у тебя огромное везение, ибо что на шее, что на животе не было ничего серьезного задето, — она вновь вздыхает и отставляет шкатулку. Я в это время пытаюсь сесть, с чем она тут же мне помогает, — ты в порядке? — Да. Что там с Давидом? — на мой вопрос она нервно поджимает губу и отворачивает голову в окно. — С ним ничего не понятно. На данный момент со всем разбирается полиция. Каин уже вызвался быть твоим адвокатом. Но проблема в том, что у этого мальчика отец какая-то шишка, — она сглатывает и смотрит прямо мне в глаза, — Атоши, у тебя ужасная репутация, ты сам прекрасно это осознаешь. И если все пойдет ужасно, то тебя точно нельзя будет уже вытащить. И даже если ты скажешь всю правду, тебе вряд ли поверят, ведь ты полжизни провел в неосознанном состоянии. То дело с бойней…оно так же еще под вопросом. Она говорила так много информации, что я уже просто терялся. Вот уж действительно, с этим нужно было что-то делать, что-то решать. Я не мог отрицать того, что парнишку я мог оставить и без ранений. Я мог обойтись без крови вновь. Но было такое ощущение, что в голове попросту что-то замкнуло. Об этом нужно было говорить со своим врачом, вот что я решил. — Эта шкатулка, — Миреил вздрогнула, непонимающе на меня смотря. Она, видимо, не ожидала такой смены темы, — мелодия, я ее где-то уже слышал. Она растеряно посмотрела на шкатулку, но после вздохнула и вновь ее взяла, чтобы тут же завести. — Конечно слышал. Она всегда была со мной, когда я жила с твоей семьей. Она меня всегда успокаивала, — Мира едва улыбнулась и передала ее мне, — Еще очень давно, когда мы вместе сидели в темноте коридора, я слушала ее. Тебе она так же понравилась. Честно, я ее уже давно не заводила, мне пришлось отнести ее в ремонт, чтобы она вновь заиграла. После всех тех событий…мне было страшно слышать ее мелодию, ведь я мгновенно вспоминала весь тот ужас. Я едва прикусил губу от вины, но продолжал рассматривать столь маленькую шкатулку. — Я принесла ее, чтобы передать тебе, — она едва смутилась, но поправив свой блондинистый локон, она посмотрела прямо мне в глаза, — как в память. Пусть мелодия будет твоим проводником, чтобы ты более не терялся в своей памяти. Я не смог сдержать вздох. Едва улыбнувшись, я притянул Миреил к себе, обнимая.

Иди вперед

И не забывай.

Не оглядывайся.

Не смей.

Даже если зовут,

Если просят

И молят.

Иди вперед.

Не оборачивайся.

За тобой идет.

То чудище

Из Дыма.

Иди вперед.

Не дай догнать.

Не дай схватить

тем путам

твою волю.

Иди вперед.

За тобою войско.

За тобою правда.

Иди вперед

И не оглядывайся.

— Давид еще давно создавал тревожность своим манием преследования вас, — профессор что-то отмечал на бумаге, запуская пятерню в свои волосы. Я спокойно сидел в кресле и курил, обнимая одно колено и прижимая к своей груди. Мой взгляд вновь гулял по полкам, решая, какую книгу взять для развлечения, — И эта мания ранее не наблюдалась, когда его забирали в клинику в прошлые разы. Вы действительно не имели дело с их семьей? — Если бы имел, я бы узнал этого мальчишку, а так, совершенно не представляю, что он так ко мне прицепился, что аж захотел убить, — выдохнув дым из легких, я несколько застрял на настенных часах. Считая каждую секунду, как тик и так. Помотав головой и переведя взгляд на доктора, я вновь затянулся, — Сами знаете, я в вашем же кабинете прятался от него. Откуда мне было знать, что он украдет ножницы, а потом еще и сможет взломать ими дверь и попытаться меня убить? Никто не знал. Даже я, как безумец, не мог этого предугадать. — И вот нужно было этот скандал устраивать, когда ваша выписка столь близка, — Рауль явно устало вздохнул, растрепал свои волосы, после чего поднялся и подошел ко мне, отбирая сигарету и докуривая ту. Я возмущенно хмурюсь, но приходит лишь смирение. У этих врачей больше забот, чем кажется, особенно когда тут такие яркие пациенты. — Еще и эта ситуация дала обратный результат! У вас возобновились разные симптомы, о которых мы уже забыли. Опять придется травить вас разными таблетками! Да что за дурдом, скоро сам слягу! — пока профессор психовал, я спокойно разглядывал вновь полки. Было забавно, конечно, видеть Рауля в таком состоянии, но вмешиваться в это я не собирался, себе дороже ведь. Мне было не привыкать, даже когда в прошлый раз меня выпустили, все закончилось серьезной травмой Ламберте и ее смертью, за что я себя до сих пор виню. Но, а сейчас… Было тяжело сказать, что я ожидал от этой жизни. В самом начале я был лишний среди семьи, ну, а теперь среди всего мира. Я наконец осознал то, что люди чувствуют во время депрессии и почему они решаются на смерть. Простое безразличие и желание, чтобы это все закончилось. Откинувшись в кресле, я закинул голову назад, смотря в потолок. — Думаю, мне нужна новая порция антидепрессантов, — док аж недоуменно на меня посмотрел, а после вздохнул, прикрывая лицо, но явно слушая, — Я наконец осознал, почему люди идут на суицид. Когда смысл в жизни теряется, а сделать что-то еще нет возможности, то приходит такой выбор. Хочется поставить точку. И я сейчас. Хочу поставить точку. — У вас мысли о суициде? — Рауль вновь усаживается за стол, я это слышу. — Нет, я все так же не хочу умирать. Но чему цена моей жизни? Я прожил большую часть, у меня нет семьи, я убийца, у меня нет шанса, — я вздыхаю и вновь смотрю на психотерапевта, прямо тому в глаза, — Все дело в том, что мне уже не страшно умирать, но так же мне ужасно любопытно, чем же это все закончится, к чему придет и придет ли? У каждого есть свой конец, счастливый он или нет. Да и разве бывают счастливые концы? не думаю, ведь все заканчивается смертью. Я даже не знаю, а ради чего вообще все это и почему мне не сделали в то время просто смертельную инъекцию? — Хорошо, я пропишу вам еще антидепрессанты. Думаю, вам также стоит посетить групповые занятия, вдруг вы найдете смысл? — Рауль уже принялся собираться, а я лишь едва усмехнулся, почесы шею под бинтом. — Вся проблема в том, что я не вижу смысла в обычных вещах.