Любовь под вой сирены

Мысленно я оттягивал этот момент. Думал, этого просто не случится. Но нет. За три недели ничего особенного не произошло. Мы тренировались, стреляли, нас били. Мой раны со временем затянулись. Руди сблизился с Маркусом, думаю, он стал его первым настоящим другом. Я же пытался провести, как можно больше времени с моим синеглазым чудом. Я постоянно обнимал и целовал его, как только выдавалась свободная секунда. Каждое мгновение я заглядывал в его глаза. Ему было тяжело. Ранимый, пугливый мой омега оказался в аду. От регулярной еды он немного набрал в весе, но хрупкие его кости всё ещё выпирали под кожей. У него появились синяки под глазами, яркие на фоне его бледной кожи. Он часто плакал от чего его глаза были постоянно красными. Сердце моё сильно сжималось при виде его слёз. По ночам он забирался ко мне в кровать — его расшатанные нервы показывали ужасные сны. Я прижимал его к себе и гладил по волосам. Каждую ночь. У меня появился недосып. Ноги мои заплетались, улыбка была вялой и усталой, голова постоянно болела, глаза покраснели и слезились, но я оставался добр и весел по отношению к моему зверьку. Но всё же всё шло спокойно и более менее ровно. Три недели. Лишь три недели. Нас отправили на поле боя. Мы были пушечным мясом. Мы тряслись в грузовиках, нам дали форму и оружие. Я, уже ни кого не стесняясь, обнимал его одной рукой. Я чувствовал, как он дрожит и нашёптывал что-то ободряющие и утешающие. Он кивал, но я понимал, что он не может успокоиться. Машина остановилась. Мы выбрались из её кузова. Поле, сухая трава, серое небо, окопы. Тишина. Ни единого звука. Лишь наше шумное дыхание нарушало мертвенный покой. Но вскоре громыхая приехали танки. Нам велели следовать за ними. Было страшно. Страшно до мозга костей. Сердце танцевало чечётку на рёбрах. Я приказал Руди не отходить от меня ни на шаг. Он лишь кивал. Лицо его было бело, как холст, лоб покрылся испариной, дрожащими руками он прижимал к себе ружьё. Я старался успокоится. Вдох-носом, выдох-ртом.Вдох-носом, выдох-ртом. Не помогло. Мы шли, некоторые плакали, другие молча молились, единицы гордо шли на встречу смерти во славу идеалов диктатора и его дурацких усиков! Как я ненавидел фюрера в этот момент! О, как я был зол! Сердце колотило в глотке, ладони вспотели. Раздался взрыв и земля справа от нас вздыбилась клубом пыли. «Началось» — судорожно подумал я. Засвистели пули, закричали солдаты, смешавшись в потоке тел. Земля загорелась. Траву кто-то поджёг, чтобы отпугнуть солдат и сжечь последние хилые посевы. Сверху стремительно проносились вертолеты и отрыгивали бомбы. Кровь. Реки крови, казалось она застилала глаза. Мы не бойцы. Мы дети, всего лишь дети. Нужно найти место, где можно укрыться Руди. Руди! Что?! Где он?! Чёрт! Маркус, его застрелили, мой омега склонился над его телом, он зажимал рану на горле Маркуса, руки его были в крови. Рядом с ним просвистели пули, он обернулся. Я проследил за его взглядом. В него целился солдат. Сердце упало. Я кинулся к этому солдату, он меня не замечал до последнего, его палец лежал на курке. Я дёрнул ствол его ружья в верх, но он успел выстрелить. Пуля настигла свою цель. Меня с силой ударило чем-то тяжёлым, я упал. Очнулся я лишь в госпитале. Последнее что я видел — рухнувшего на землю Руди.