Зависимость

Появление Кристофера Нолана — выгравированные кровью преступление и наказание. Клокочущая на языке горечь поражения и затопленный Ноев ковчег. Тис высмеивает этот никчёмный заляпанный падалью эскиз, но не имеет абсолютно никакой возможности представить себя выше этого. Не пытается. Кристофер характеризовался языком диаспоры, смерти и его точной копией. Устоявшийся в жизни мужчина, который перекатывал между пальцев осознание своего места в ней. Он — надежда семьи. Холод. Аристократизм. Хищность. Кристофер Нолан воссоздавал богемию и высмеивал чужое королевство. Каждый грёбаный раз. — Здравствуй, сын. Аманда воспевает каталитические эмоциональные всплески, которые в данный момент были обагрены кровью запятнанных сентиментализмом слов. Омовение желанным концентратом яда ощущается на расколотой периферии сознания чем-то поистине отвратительным по той причине, что Кристофер впервые за столько времени соприкоснулся с этой грязью. Никчёмность собственного прошлого перекрывает проявление божественного, от которого он отвык. Личностная казнь расщепляет все её привычные устои на полупрозрачные составляющие, но именно в этом Нолан видит необходимую истину. Его семья — регресс и прогорклый осадок на полости рта. Но кто в сумятице сохранит рассудок? — Здравствуй, мать. Ирония изгибает трясущиеся в едкой усмешке губы по той причине, что в этом заключается первобытное соотношение его привычного возвышения и внедряющееся в материю разума околелое безразличие. Оно характеризовалось объектом романтизации и единственным правильным решением, которое ему было доступно, — избежать данной горечи поражения и абстрагировать себя от собственной семьи. Это неотъемлемая составляющая его проеденной холодной стабильностью существование, от которой он не был готов отказаться вне зависимости от обстоятельств. Иисус смеётся и изрекает, что в этом грешности нет. — Мне так жаль, что ты не видишь смысла приезжать к нам чаще, — выблёвывая в недра пароксизма ангелическую ясность, она растворяет в себе соотношение кровного родства и проявленное ощущение их различия. Давится, вглатывая в полость собственного желудка осквернённую желчь. Улыбается с послевкусием омертвелой земли на кончике языка. — Мне так жаль… Но что есть сожаление как прикрытое проявление полнейшей безучастности? Соприкосновение с раздрабливающим рецидивизмом и последующее омовение слезами ошибочным обетом жрецов. Они внедряют данный аспект в сознание подверженных безрассудством людей и выстраивают на границе их суждений необходимые для падения индивидуальности выжженные ложью догматы. Кристофер Нолан взирает на всё это зарево под гнётом собственного превосходства и жаждет полнейшей обособленности от действительности всего происходящего. Это — горечь от дискомфорта в полости рта. Нежелание здесь находиться. Для чего он должен? — Не стоит, — в текущий момент он взращивает возле себя терпкий коагулянт собственного господства и вышвыривает данный расколотый словесный оборот ей прямо в вылизанные худощавостью ноги. — Это полностью моё решение. И я говорил, тебе не следует поднимать эту тему. Лактарин взрывается предпраздничным хлопком под визг опущенных блядей и полуголых президентов этих обедневших стран. Серебро под возопиющее крещендо пламени расщепляется в просьбе представить текущему поколению их шрамы. Воссоздать страдания этих антагонистов в произведения искусства и вылизать запятнанные лживостью мнения. Да не доставайся же ты никому. Не смей. Кристофер Нолан устоявшаяся личность. Данный аспект его индивидуальности является чем-то поистине недостижимым в контексте его текущего окружения, и ему до одури смешно от этого фарса. Занавес. — Нам тебя не хватает. Он перекатывает по полости рта мнимую насмешку, но в текущий момент полнейшая безучастность и промёрзлое безразличие внедряются во всё его выточенное естество неприятным осадком. Так должно быть. Сепарация характеризуется неотъемлемостью его существования, и в текущий момент ему действительно забавно от клокочущей на кончике её языка правдивости по той причине, что сам же ощущает на слизистой металлический привкус крови. Это было его осознанным выбором, и в этом заключалась истина. Доказательство того, что он на постоянной основе принимал правильные решения. Это необъятная тишина в его восприятии и последующее безапелляционное отторжение в контексте пищи для червей. Кристофер действительно не желает соприкасаться с этой падалью, но в текущий момент обстоятельства были сильнее него. Как же отвратительно… — Тебе следует смириться, — сцеживая с ланцета красного языка концентрат чистейшего пренебрежения, он в очередной раз воздвигает между ними нерушимые стены. Око взирает в жажде осквернить чужеродное проявление слабости. — Прекрати тяготить себя этим. Живи дальше. И для Аманды данное неравенство ощущается в контексте озлобленной блокады и выпущенных в голову семи свинцовых пуль. Она не способна. Но что есть голод? Левиофановое стремление выцеловывать засаленные иконы под исступлённый шёпот римских священников и изнасилованных дев. Это — святотатство во всём своём истинном проявлении. Зловонная сточная канава и схаркивающиеся пеной дешёвые шлюхи со смазанной черникой на дрожащих губах. Его раскалённый образ никогда не характеризовался осквернённой привилегией для неё, и от этого понимания ей было невыносимо тошно. Для неё Кристофер Нолан являлся опоэтизированной благородностью исходя из того, с какими последствиями невежества он сталкивался каждый раз. Её примитивностью. Страх. Кристофер на постоянной основе ощущал пробирающиеся к собственным костям прогнившие пальцы, когда находился здесь. Вёл дискуссии с ней. Постулаты с выжженными инициалами на гравировке лезвийного оскала впечатываются бетонной крошкой в подсознание, но никогда не имели возможности вознестись до глобального утверждения в собственной правоте. Это оккультно-эзотерическое учение, и именно на нём строилось величайшее познание и последующее развитие личности. Кристофер Нолан сжигал каждый выпуск каббалы, потому что покаяние не выбеливает материю, не развязывает узлы междоусобиц, не отменяет воздаяние и не изничтожает тяготящее временем бремя. Это — проеденная грязью ложь. Антураж отбросов. — В течение часа придёт Айзек, — иронизируя собственными сверкающими бронзовыми латами, Тис выстраивает вокруг своего естества непробиваемую стену выжженного превосходства. Не называй его Богом. Сама идея божественности проклята. Его удел — клеймо предателя. — Он жаждал с тобой перекинуться несколькими словами с учётом того, что прошло с вашей последней встречи два года. Обоюдная надменная усмешка. Последующий пластинчатый скрежет и лязг ржавых мечей. Но кто будет воспевать их после смерти?.. Кристофер выточенным движением зачёсывает спавшие на глаза волосы, перекатывая пальцами истинно медовый отлив и чужеродное вопящее зарево на периферии сознания. Взирает на текущее обособленное естество с примесью мнимой жалости и иронии, вылизывая с ровной линии зубов сладкий концентрат внешней междоусобицы. Безучастности. Это характеризовалось грёбаной оскаленной улыбкой бесов и осквернённым братоубийством. Каин и Авель. Но кто является запятнанным определённым именем? Это — смеющаяся полость и ритуалы прощания. Невозможность внедрить метку. — Этот несчастный мальчик в очередной раз хочет поплакаться о своей никчёмной жизни, — вылизывая с каймы искажённых губ концентрат ртути, Кристофер с леденящим безразличием впечатывается лезвийным взглядом в собственного брата, — а после услышать решение своей проблемы? Эмоциональный всплеск захватывает всё его естество в смертоносный танец по той причине, что в данных взаимоотношениях всегда побеждает сильнейший. Тис — истинно слабое звено. Невозможность совладать с гнетущими сознание ощущениями. В попытке возвести вокруг себя ореол привычного превосходства, он взрывает смеющийся калькит и вдыхает в полость собственных лёгких сладковатый аромат гниения. Тис скалится лезвийной улыбкой бесов ему прямо в лицо, но впервые не испытывает запятнанное перверсией вожделение. В чём причина?.. — У меня отсутствует желание уподобляться подробностям вашего общения, — вылизывая вспенившуюся кавитацию с каймы обветренных губ, Тис в очередной раз стремится перебороть себя. Жажда. Мерзость. — Я с ним пересекался всего несколько раз и не имею понятия о том, что он из себя представляет. Для чего?.. В текущий момент Тис перекатывает по полости рта горьковатое послевкусие тотального разочарования и выгрызает в себе жажду схватиться за свои едва сальные волосы. Она даже на данном этапе материализуется в искривлённый стилет и вырезает ему на периферии сознания собственные инициалы. Ему становится до одури смешно. Что дало ей мощный импульс к идеальности? Нолан искренне возжелал изничтожить каверны её разума в величайших ритуалах прощания, но диониссийское начало брало свои истоки только с пронизанного гнилью естества этой грёбаной Сары Ленц. — Если я не ошибаюсь, вы поддерживали довольно близкое общение несколько лет назад. И в момент, когда её фантомный образ характеризовался в контексте экстатического растворения идентичности в массе, Тис продолжал вырождать личную трагедию и отказываться от каббалистических изречений палингенезийских алхимиков. Его воля никогда не умрёт, и данное изречение являлось выжженной на постулатах истиной. Для него смерть никогда не представлялась воздаянием, и по этой причине его выеденное желчью насилие помнит только её. Загнившую сирень в волосах. Смазанную чернику на тонких губах. Данный аспект подрывал устоявшиеся системы его существования, но он действительно осознавал в полупрозрачных пластах собственного разума только её абстрактный образ. В чём причина? Тис периодически взращивал в пульсирующей полости своего сознания данный вопрос, но так и не смог на него найти подходящий ответ. Это — не милосердие. Не одетая в костяные доспехи кавалькада ублюдков. Её никчёмный образ в действительности впечатался во всё его естество штаммом, и ему не предоставлялась возможность совладать с этим. Ни разу. — На тот момент нас связывала общая компания, — выдворяя из недр собственного искажённого разума истинность, Тис морщится от вяжущего послевкусия в полости рта. — Но после определённого инцидента он откололся. Весьма увлекательная история, не правда ли? Навсегда смерть, никогда надежда. Тис выблёвывает в недра многочисленных аналогий собственную насмешку и взращивает возле себя сокровенные мысли о запятнанной еретичностью религии. Упадок. Декаданс. Он растирает между пальцев источник слякоти, вытаптывая в текущий момент боговдохновлённые заветы о скалящемся святотатстве. Ничто не способно заставить его склонить собственную голову. В текущий момент Тис Нолан стоит каменным изваянием, внедряя в действительность происходящего выточенное безразличие и каждый раз убеждаясь в том, что в данном аспекте заключается естественное проявление всего сущего. — Что за инцидент? — замечая под пластами иронии его невысказанный вопрос, Кристофер взирает на него с концентратом искренней заинтересованности. — Ты в любом случае являешься моим младшим братом, и твоя жизнь интересует меня намного более, чем остального семейства. Тис выхаркивает из себя звенящий смешок в момент, когда запятнанная пароксизмом истина выдворяет из его расколотого сознания мнимый ненужный вопрос. Означает ли падение титана — его смерть? Расправляя выточенные широкие плечи, он взращивает в собственном искаженном естестве образ Атланта и растягивает обветренные губы в той самой скисшей улыбке, от которой Кристоферу становится мерзко. Время действительно никого не прощает, и по этой причине он не узнаёт собственного брата. Трясущиеся расширенные зрачки. Запятнанные рывками движения. Оскольчатая гордость, которую он вскармливал собственному окружению и испивал последующую вяжущую кровь в контексте диониссийского напитка. Тис Нолан характеризовался действом и весельем. Безумием и ужасом. Кристофера его данная двойственная природа забавляла в максимальной степени. Ни это ли полубог экстаза и бедствия, неистовства и того самого блаженного освобождения? Это противоречивая сущность и никчёмная связь с крайностями. — Весьма польщён такой заинтересованностью, — перекатывая по обожжённой полости рта концентрат прогорклого сардонизма, Тис выстраивает в материи действительности происходящего возопиющую праведность собственных намерений, — но я практически не помню события двухлетней давности. Отыщи собственное предстоящее, Тис Нолан. Обольсти смерть, удерживая сладковатое послевкусие в полости рта после поцелуя. Но с кем? Резкая вспышка простреливает его естество и всё, что ему остаётся в текущий момент, — довольствоваться своей казнью в пластах ясности, отрицания и комедиантства. Что это? Скандальность бытия или выдержанное столетиями вожделение распятого? Тис Нолан проживает бессмертие в момент, когда горьковатая от наркотиков слизь стекает по полости глотки, выгравировывая на истерзанной полости чужие молитвы. Он пленник мрачной темницы, и в этом действительно заключается экзистенциальный ужас. Щелчок. Что? — Я надеюсь, что не особо опоздал. Оба раба высокомерия запятнанным резкостью движением переводят лезвийный взгляд на пришедшего. Айзек скалится рафинированной улыбкой в обострённые ослеплённой собственной гордостью изваяния без возможности раздробить вытесненный расцвет цивилизации. Будут ли выжжены дотла все звёзды? Он проходится влажной ладонью по завивающимся от сгущающегося разрядами воздуха волосам, и пророчество об обугленных смеющихся в истерии костях воспевает эпос ушедших героев. Что есть погранично-пепельные рассветы? Знамение… — В любом случае, в ближайшее время я свалю. Тис с еретичной уверенностью в трясущихся зрачках перекатывает по полости рта очередное горькое послевкусие зарева по той причине, что именно его имя несёт хаос. Философию извращения. Она сквозит во всех его последующих высказываниях по той причине, что он не являлся насильником. Дефлоратором. Он не принадлежит ни одному человеческому созданию. Не будет воспет в преданиях, осквернённый в истинной насмешке мистицизма. Но не поглощай. Не смей вкусить жизнь до момента, пока она не испепелит загрязнённую фальшью землю под тобой. Но кто доживёт с ним до окончания света?.. Она. — Жаль, — воспоминаниями о собственном последнем желании взращивает во всём его естестве горечь поражения, и Айзек в очередной раз растягивает тонкие губы в сахарной улыбке. — Воссоединение братьев — поистине удивительное зрелище. В текущий момент Кристофер глотает неопределённость по той причине, что не имеет абсолютно никакого желания помнить о своём прошлом. Продолжить борьбу воспоминаний с воспоминаниями. Тис уходит, освещая озарением расколотые пути собственного освоения, и в текущий момент всё его окружение ещё сильнее убеждается в том, что безмолвный проблеск синего пламени никого не сможет спасти. А должно ли? Кристофер Нолан в текущий момент может характеризоваться горящим в извечном стремлении огнём. — Я хотел с тобой поговорить, — почитая сохранение памяти об усопших, Айзек морщится от резкого послевкусия забытых сражений на кончике языка. — Ситуация действительно пиздец. Я не знаю, с чего начать… В момент, когда Куглер в очередной раз зачёсывает вымазанные в корице волосы, Кристофер высмеивает бытие. За счёт кого он будет способен короновать себя? За счёт чьей крови?.. Он не позволит героям быть воспетым. Тела под изувеченными крестами покорились этому никчёмному миру. Ни в этом ли заключается истинность во всём своём проявлении? Ни в данном ли действе проявляется выжигание собственной плоти? Это грёбаный экзистенциальный ужас текущего столетия, и по этой причине Кристофер жаждет изничтожить отверженное чужеродное бессмертие. До момента пока смерть штаммом не впечатается в искорёженное подсознание политиканов и блядей, ничто не будет окончено. — Весьма интригующе, — в момент, когда Кристофер выдворяет из своего естества ложные убеждения, Куглер придерживается мнения, что он характеризуется точной копией собственного брата. Более выточенной. Острой. Недосягаемой. — Начни с чего-нибудь такого, чтобы твоё последующее повествование не являлось для меня пустой тратой времени. Насмешка. Выстрел. Айзек в низменном смущении заламывает себе пальцы без возможности совладать с испещрением маски собственной непринуждённости. В текущий момент ему было весьма тяжело абстрагироваться от той действительности происходящего, когда чужой глетчер в застывших радужках проявляется стужей в его полости рта. Узкие зрачки и взгляд как у хищника апогея иерархии. Непривычно расширенные. Кристофер Нолан действительно вызывал первобытный ужас. Собственной истинностью, не запятнанной наркотическими средствами. Не боязнью от последующего голода, а нахождением в клокочущей утробе. Давление от его присутствия ощущалось чем-то в контексте внедряемого в полость рта разбитого стекла. Горькой крови. И пусть всё горит… — Мне подсыпали какую-то хуйню, — он выглатывает в пульсирующее чрево склизкую горькую слюну по той причине, что абсолютно ничего не способен сделать с собственной безысходностью, — и в итоге я изнасиловал подружку Тиса. Да?.. Весьма занимательное стечение обстоятельств. Кристофер является обладателем сознанием вечности по той причине, что всегда находился выше всего этого. Доказательство его существования характеризовалось в его бесчеловечности. Ему было абсолютно индифферентно. Лезвийная крошка безапелляционности внедрялась в структурированность чужеродных норм морали и взращивало в сознании события двухлетней давности. Но что подразумевает под собой распад? Изнасилование или изничтожение? Айзек давится собственной грязью без возможности воссоздать в кайме своей личности просвет на общественное прощение. Чего он на самом деле желает?.. Праздности? Отчаяния? Осведомлённость в данном вопросе является поистине немыслимым наслаждением, но он не был способен соприкоснуться даже с этим. — Что мне предоставит данная информация? — выжигая чужеродные нормы в контексте клейма на их привычном существовании, Кристофер представляется в данном столетии как величайшее каменное изваяние. — Проблемы Тиса никак не пересекаются со мной. Разве он не способен справиться сам?.. Одухотворённость величайшими мыслительными процессами подвергаются гниению в момент, когда Кристофер отвергает из своего естества всю искренность текущего развития событий. Но для чего она нужна сейчас? Ему безразлично от осознания того, что до него желают донести на данный момент. Необходимо ли ему выказать собственное участие в данном разговоре? Нет. Распятая в эзоповских помыслах трезвость разума выдворяет всю прогнившую сентиментальность момента, и в этом действительно заключалась истина. Незапятнанная. Не прогорклая от чужих воспоминаний. Не это ли спокойствие? В действительности оно. — Я хочу раскаяться. Щёлк. Куглер перекатывает по полости собственного рта неприятное послевкусие слякоти и лезвийные осколки размозжжённых мечтаний по той причине… Что? По какой причине?.. Что есть раскаяние? Плач как обрезанное ружье и растопленный напильник или же тотальное смирение? Данный вопрос без последующего ответа формируется в ржавый ятаган текущего молчания. Плотные обветренные губы зашиты для невырыданных молитв о прощении. Но перед кем он настолько отчаянно жаждет исповедоваться? Куглер абсолютно ничего не помнит, кроме пересушенного солано сиреневых волос, вымазанной в чернике губ и смеющихся бесов в блёкло-серой радужке. Что есть сожжение? — Передо мной? — высмеивая данный театр абсурда, Кристофер восполняется от проявления чужой слабости. — Как забавно, что я расцениваюсь кем-то вроде пастора. В текущий момент Рим действительно горит, и железная воля инквизиторов прошлого столетия вбивается ему холодным кастетом в ровные сверкающие зубы. Способно ли изнасилование быть воспетым? Забытым? Он не осознаёт, по какой причине это было выжжено из памяти. Дионисийское наслаждение оседает прогорклым послевкусием у него на кончике языка, и по этой причине Кристофер распространяет из всего своего естества мнимую насмешку и последующее оцепенение. Что есть наваждение? Неприкрытая истина. Он не характеризовался римлянином, чтобы воздвигать эллинистический пантеон богов. — Мы ведь раньше общались… — выблёвывая в полость клокочущей реальности собственное проявление ничтожности, Айзек ощущает пробирающий до нутра холод. — И, в любом случае, мне больше некому рассказать. По какой причине у Кристофера тлеет на кончике языка послевкусие иронии? Жаждал ли он здесь находиться на самом деле? Категоричность отрицательного ответа вбивается в пульсирующее ядро действительности происходящего, но никто на данном этапе не способен выискать удовлетворяющих обоих ответ. Он стоит выточенным замшелым изваянием, прислонившись к искажённому углу помещения, и скалится высшим проявлением гееннового существа в приоткрытую пасть бездны. Hole? Но что это?.. Кристофер промаргивается в истинном проявлении чужеродного беспамятства по той причине, что не имеет с этим ничего общего. Он характеризовался несчастным чужеземцем, но каждая земля заходилась возопиющим огнём после его поступи. — В таком случае расскажи мне всё. Айзек выглатывает в полость собственного нутра вязкое послевкусие последующей безнадёжности по той причине, что досконально придерживается позиции осведомлённости в контексте испытываемых им эмоций. Не ощущений. Ему действительно боязно. Взращенный в подкорке разума страх отравляет все привычные ему устои без права на нормальное существование. Но необходимо ли оно? Вязкая слякоть прерывистыми гортанными звуками поражает его гортань, но Куглер не способен с этим совладать. В текущий момент он расценивает Кристофера Нолана в контексте запечатлённой мраморной структуры без возможности придать ей более благосклонный вид. Истина. — Я осуждаю твоего брата только за то, — вопящая мантра впечатывается иронией яда обоим клокочущей зацикленностью данного момента в подкорку разума, — что два года назад он изнасиловал и довёл до самоубийства свою бывшую. На самом деле, мне было бы это безразлично, если бы текущие события его жизни не вели к тому же. Щёлк. Щёлк. Выстрел. Кристофер скалится той самой рафинированной усмешкой по той причине, что именно он способен в должной степени совладать с уготовленной ему действительностью происходящего. Но был ли он сам таким же? Нет. Он выстраивает своё место в обществе, взращивая семя повиновения в чужеродном разуме. Если Тис в данный момент характеризовался давлением, то он — повиновением посредством чужого согласия. Какая конченная ирония. В текущий момент Кристофер искривляет плотные губы в истинной насмешке по той причине, что в данном аспекте заключается бытийный ужас. — Да что ты, — растягивая покорёженную кайму в величайшей улыбке данного столетия, Нолан сцеживает в обострённое пространство яд. — Неужели мой младший брат способен довести девушку до самоубийства, а после спустя два года пытаться сделать то же самое? Айзек в текущий момент проглатывает вязкую слюну и воспевает тяготящую человечество епитимью по той причине, что давящая обстановка оказывает на него сковывающее воздействие. В его воспоминаниях оскольчатая извращённая любовь имела возможность быть закреплённой истинной извечностью в их памяти без возможности быть забытой. Что есть любовь как не кровопролитное сражение? Куглер внедряет бессмысленность собственного вопроса под омерзительный плач ржавых куполов и последующий лязг скованных лат. — Я бы не стал из-за бессмыслицы нагонять на твоего брата, — глоккеншпиль выжженной страсти вбивается в чистейшую подноготную разума по той причине, что данный воспроизведённый аспект — единственное, что имеет вес в текущий момент, — но ситуация действительно повторяется. Смеющийся выстрел в глотательную расщепляет всё выкованное естество Кристофера. К данной правде он не был готов. В его выточенном понимании родство не должно иметь ничего общего с данной действительностью. Он надевает звонкие латы, и всё его окружение обязывается продолжать захлёбываться бравадой о его странствиях. Его облик на постоянной основе находился в кругу загнившего контингента, но заблудшее прошлое его родственных связей вылизывало ему подрагивающий в истинном проявлении абсурдизма кадык. Страдает ли выкованная в недрах разума история от недостатка решений и пророков? Нет?.. — Что за девочка? — выстраивая в данной действительности происходящего Ад неизбежного настоящего, Кристофер узаконивает в себе жажду оставаться безучастным в собственном холодом царстве. Все изгнанники убиты. — Что их сейчас связывает? Но что их в действительности связывает, кроме обоюдных страданий? В текущий момент Кристофер Нолан вскармливает своему окружению выточенное временем и усилием величие по той причине, что от кислого вина и едкой отрешённости данному контингенту уже тошно. В прогорклом неведении он желает покинуть этот выдуманный пир. Он осознаёт смерть знаний, но сейчас не способен вырезать из собственного естества эту пульсирующую опухоль, которой всегда являлся его брат. Периодически он действительно задумывался над тем, чтобы выдворить его из себя полностью. Но, к величайшему огорчению этого столетия, Тис всегда будет являться узником его разума. До тех пор, пока он жив. — Они учатся вместе, — в момент, когда боги отмщения начинают кровопролитные войны в собственной беспристрастности, Куглер не способен принять решение куда именно направить смеющееся правосудие. Оно должно восторжествовать. — Я не особо посвящён в подробности, но, по словам Джима, у них довольно зависимый и токсичный уровень взаимоотношений. Он подсознательно ищет в ней спасения, как было два года назад. Кристофер в текущий момент скалится той самой Нолановской усмешкой по той причине, что мертвецы не осведомлены о страхе, и Айзеку становится тошно. Изменение всего одной модели поведения за жизнь единственной правдивости. Он знает, что тот лик соприкоснулся с леденящим поцелуем смерти, но что будет с ней? Является ли Тис Нолан началом конца её мнимого существования?.. Что есть сияние? Айзек видел в отражении трясущихся от наркотического опьянения зрачков Тиса её заходящийся в смехотворном унынии облик. Смазанную чернику на истерзанных губах. О вино, сохрани данный насыщенно-ягодный всплеск… Не это ли занавес эпохи? Его эры. — Я помню начало и конец его прошлой истории, — в момент, когда слёзы смешиваются с кровью, Кристофер всё ещё остаётся безучастным и оторванным от действительности происходящего. — Но я не знал этих подробностей, и после всех своих изречений, ответь мне на один вопрос: влюблён ли он в неё настолько, чтобы воссоздать события той давности? Айзек Куглер выблёвывает в недра собственного разума заданный ему вопрос, но всё что он ощущает в текущий момент, — пересечение бытия и сковывающие на уровне глотки кандалы. Он никогда не был близок с Тисом, и по этой причине сейчас задыхается в попытке взрастить собственные слова в окончание данного эпоса. Но что есть влюблённость? А что любовь? Лунный свет весьма обманчив, и для Тиса Нолана быть убитым всегда являлось невозможной роскошью. Но именно убийство для него — нелепое мужество. Сожалел ли он когда-нибудь?.. Доказательство его тяготящего абсолютно весь контингент существования заключалось в его бесчеловечности. Насмешке. Безапелляционности. Тис Нолан никогда не являлся проводником и божественным светом для заблудших душ. Его фонарь разбит. Но каждый грёбаный раз, когда Айзек соприкасался с шлейфом младшего Нолана, он ненамеренно начинал перекатывать между истерзанных пальцев ответ на собственный невырыданный вопрос. Тис Нолан действительно был влюблён, и это разрушало абсолютно всех, с кем он взаимодействовал. Is eam amat, sed an sola eius amor eos ambos salvare potest?