Зависимость

Полупрозрачный дым от дорогого табака развеивается под треск затянувшейся удавки. Самоутверждение посредством отвергнутых общественностью людей нормализовывается в данной эпохе снобизма и репрессий. Отвратительные улыбки, склизкие взгляды. Вздрагивающие от ломки пальцы и смятый зубами чёрный фильтр. Он с присущей прогнившей аристократией леностью разваливается на кожаном диване и взвинчивает пожелтевшие от частого курения пальцы в виски. Теряет собственное естество в обострившейся жажде продавить свой пласт кожи до убогих скалящихся бездн. Почему он не способен успокоиться? В текущий момент Нолан с еретичной уверенностью в пропаганде агностицизма впечатывает в запятнанную мнимым разложением руку вопящий крещендо бычок. Треск. Собственная усмешка. Вдавливая его в опухоль, он получает от этого какое-то извращённое перверсией удовольствие. Скалится. Так хочет Hole. Она жаждет его изничтожения и морального гниения. Выпущенной свинцовой пули в глотку. Ад, сознание и бедствие. Данные три истины выжжены металлической гравировкой у него на сетчатке глаз, и сейчас Тис Нолан использует сократовский метод превращения утверждений в извечные вопросы в попытке абстрагироваться от зловонного запаха возле себя. — Для чего мне эта истина?.. Крестись, Нолан. Крестись, того не зная, ты самолично выхаркиваешь азот и задыхаешься. Рим, этими подверженными импульсами знаками ты внезапно призываешь к себе безумие и сожжение. Гори. Какие иллюзии выстраиваются павшими в бою воинами, чтобы развязать неонатицид и очередную междоусобицу, где вкраплениями крови и костями будет выстроен новый мир? Он впечатывает полустёртой подошвой ботинок осколки собственных рафинированных грёз и отшвыривает смятый бычок в угол этого притона. Нолан — истинное воплощение байронического героя, и он жаждет узреть воспетый ему реквием. Стать прежде всего свободным. — Тебе необходимо сегодня появиться в университете, — метафорическое наставление Уизерспуна встревает в его слуховые рецепторы набатами, и он в недовольстве морщится. — Кристофер возвращается в этом месяце, и лучшее, что ты можешь сделать, — это не вылететь до его приезда за неуспеваемость. Утопия, омертвение. Воспой гротеск и отрицание. Ложные постулаты завалены рванью и пластами всеобщей деградацией поколений, но Нолан внедряется в эти затопленные никчёмностью сточные канавы выбеленными пальцами. Рвано вздыхает передушенной глоткой и резко кивает в осознании того, что Уизерспун был прав. Разлинованный абсолютизм встревает арбалетным болтом в его подсознание и сеет семя правильности последующих поступков. Это — грёбаное наставление на истинный путь, и в текущий момент Нолан готов разжать заходящиеся в судороге пальцы и пасть в эту абстрактную пучину правомерности. Ведомости. — Какая жалость, что мне сегодня снова употреблять, — он растягивает губы в подскуловой улыбке, потому что это — вид искусства и мономания. Максимализм и блядство. — Я не смогу терпеть эту хуйню в своём обычном состоянии. Как думаешь, что лучше: употребить и отсидеть все пары или выпустить каждому кишки, а после застрелиться самому? Джим в полнейшей обречённости прячет ответную меланхоличную полуулыбку в стакане недопитого травяного джина, потому что это — проявление абсурдизма и чужеродная извращённая философия. Зачёсывает спавшие на глаза волосы назад и тянется во внутренний карман потрескавшейся кожаной куртки, в очередной раз растерзанными суставами задевая металл. В болезненном недовольстве морщится, вгрызаясь резцом в обветренную нижнюю губу. Не это ли упадок и истинное проявление предательства?.. — Я думаю, что чистый кокаин весьма неплохо поспособствует этому, — по этой причине ответы на поражённые ядом вопросы аналогично были отравлены. Так пожелала природа, и эти выеденные желчью слова изменению не подлежат. — Не благодари. Нет. Флегий выжег дотла алтарь бога Аполлона и в проявление порицания за это был умерщвлён его расколотыми стрелами. В подземном царстве был осуждён на извечную лапидацию — томление под скалой и терзание мыслями о том, в какой момент она обрушится. Еретик тот, кто поджигает, а не кто возгорается. И ему уготована вечная кровопролитная бойня на болоте Стикс. Джим не предатель и никогда им не был. Он не Тис Нолан, который стоит величайшим глетчером и подвергается наказанию быть выгрызенным тремя скалящимися пастями. Он не подвержен сокрушительному гильотинированию от извечной изморози. Ад — это другие, и по этой причине Джим Уизерспун был ему полнейшей противоположностью. У него не возгораются в трансцендентном восторге глаза, когда он внедряется расколотыми зрачками в концентрат чистого кокаина. Он не вылизывает внутреннюю сторону щеки и не схаркивает сцеженный яд в попытке перенаправить своё обострённое восприятие на физиологический процесс. Джим Уизерспун не срывается, и ввиду этого на постоянной основе именно он находится на вершине этой запятнанной разложением иерархии. Неизменно заставляет платить кровью. — Я так понимаю, друг познаётся не в беде, — выточенным движением Нолан протягивает к нему подрагивающие пальцы, и в его испещрённый миазмами мозг внедряется данная эстетичность момента, — а в прослеживании желаний и предпочтений. Это — вырождение. Одичание. Подверженная рецидивизму страсть от последующего наркотического опьянения. Нолан предпринимает попытки не предаваться мыслям о том, во что его уподобили. Что с ним сделали тогда. В момент подорванных резиденций и безликого катарсиса он ощущает себя на своём месте. Все его последующие реакции организма предприимчивы культуре извечной самовлюблённости и ощущению гебефрении где-то на подкорке сознания. Это — переосмысление. Правдивость. Понимание того, что ему действительно требуется вспомнить, кем он является на самом деле. Риз Стриндберг плавным шагом подходит к ним. Размеренно садится напротив и скалится учтивой усмешкой. — Держу тебя в курсе, — выблёвывая пароксизм в недра чужого восприятия, Нолан пытается выискать в своём разуме выточенную концепцию иронии, — ты максимально хуёво прокрасил волосы. У тебя светло-русый клок торчит у виска. В текущий момент Нолан сжигает священные судебные эдикты в собственном вульгарном презрении, потому что это единственное правильное решение. Он выхаркивает пузырящуюся бешенством слюну в еретика в попытке загасить костёр. Это — час величайших оправданий. Преобладающая истинность. Иррационализм. Запятнанные хаотичными мазками иронии аспекты внедряются ему в подкорку разума, провоцируя его всадить в бренность своего бытия скалящийся свинец. Он не хочет здесь находиться. Продолжать притрагиваться к этой скверне. Выглатывать яд, умерщвляющий потерянную душу. Нолан с выточенным безразличием не акцентирует внимание на чужих последующих словах и внедряется дрожащими зрачками в обшарпанную стену. Ищет в смеющихся трещинах ответ на свой невырыданный вопрос. Без ненависти нет силы. По этой причине она ему необходима. Воля является решением абсолютно для всего, и его извращённое стремление к саморазрушению внедряется ему в восприятие верной привычкой. Огранённой моделью поведения. Сепсисом и распадом. Нолан отслаивает себя от этого гниющего общества и уходит, выхаркивая под чужие ноги все скуренные за сегодня табачные. У него свербит носоглотка в извечном желании впечатать в слизистую концентрат кокаина, потому что это — эстетика. Катарсис. Очищение эмоций посредством искусства, когда у него дрожит челюсть и сверкают расширенные зрачки. Обостряется желание существовать. В заброшенном туалете академии сквозит ароматом быстрого секса, протухшей крови и слёз. Мерзость. Нолан в привычном для него недовольстве морщится и достаёт из потёртых джинсов мятую скрученную купюру. Александр Гамильтон скалится чистейшим отвращением и отворачивается. Он растягивает губы в оскольчатой усмешке в ответ. Намеренно промахнуться на дуэли — апогей неразумности. Отвратительное завершение никчёмного существования. Нолан бы с первого раза попал в цель, и в данной истине заключался первобытный ужас его окружения. В момент, когда сверкающая дорожка кокаина распространяется по истёртой поверхности подоконника, Тис задавливает собственные сомнения и воссоздает в этих стенах апогей гибельной праздности. Внедряется в расшитое узором пространство и шмыгает от распространяющего по носоглотке привкуса бензина. Под треск инквизиторского насилия у него немеет язык, и Нолан запрокидывает голову в попытке удержать равновесие. Он достигнет высот, а после окажется нигде. — Какая ирония, — склеенная, падкая на дрянь интонация внедряется свинцом ему в подсознание, и Нолан в очередной раз жаждет разорвать кроше их разрушающей нутро связи. — Но да ладно, не буду мешать твоему моральному гниению. Истинное проявления гротеска сминает пачку сигарет и убирает в карман брюк под его фосфоресцирующий наркотическим опьянением взглядом. Своим обществом он в очередной раз предпринимает попытки фальсифицировать её выточенный образ, но выламывает себе суставы об испещрённые каменные изваяния. Поражённая мономанией усмешка Лилит в этот момент раскалывает на две составляющие его разум под восторженный вопль извне. Он взирает на неё с чистейшим коагулянтом растерянности и абсорбирует все её мимические изменения в текущий момент, потому что в этом заключалось околелое исступление, с которым у него сейчас нет возможности совладать. Никогда не было. — Останься. Сара в кристально чистом удивлении приподнимает брови, ощущая абсолютно всем своим естеством метафорическое созидание смысла. В чём заключается эмоциональная коннотация её последующего решения, основанная на жертвоприношении её собственных ценностей и предрассудков? Ад пуст, и длань правителя материализуется в маниакальную дрожь, которую Ленц не способна сокрыть под иррациональными пластами мнимого безразличия. — Неожиданно, — соприкасаясь с расколотой реальностью, она под треск собственных лат и чужого покаяния сокращает расстояние между ними. — Ты всё же соскучился по мне, простуженный мальчик? Её заляпанные прогнившим сентиментализмом слова характеризуются очередной попыткой удержать баланс на заходящимся трещинами глетчером. Один неверный шаг — и она под собственный агоничный вопль размозжит себе череп. Это — аллегория сакрального акта и восстание ахеменидской армии. Полнейшая капитуляция и отсутствие здравого смысла на последующее существование. Ей смешно. — Ты способна хотя бы раз заткнуться и не провоцировать меня? — слизывая с потёртой эмали коагулянт кислого раздражения, Нолан впечатывается в ноздрю большим пальцем и вглатывает в себя застоялые пласты воздуха в попытке прочистить носоглотку от застрявшего в ней кокаина. — Просто помолчи. Он вперивается дрожащими зрачками в полупрозрачный выточенный образ в извечной попытке выгравировать в её цепком подсознании правильные в его понимании слова. Но всё, на что он способен в текущий момент, — это разбивать священные скрижали под инфернальный предсмертный вопль на периферии сознания. Потому что ненависть — отравленное вино, убивающее героев. Искупался ли он в крови агнца?.. Нолан впечатывается расширенными зрачками в её эзоповский помысел и под их вековое молчание начинает на постоянной основе шмыгать носом и периодически вздёргивать, словно под удавкой, голову. Мгла наступает с омертвением безмолвия. В момент, когда у Нолана из носа начинает скатываться по полотну брезентовой кожи кровь, Сара придерживается мнения, что сейчас он очарователен в этой леденящей ненависти. Под хищный оскал и сцеженный горький яд она протягивает заходящуюся тремором руку к его застывшему лицу и вымазывает в чужой крови собственный палец. В проблеске скандинавского голода ланцетом языка она вылизывает его эскиз гнили с собственной кожи, предпринимая попытки абстрагироваться от вопящей маниакальности в его зрачках. Искупался ли?.. — Я думаю, что моего общества тебе достаточно, — выглатывая в собственное нутро его раскалённую кровь, Сара морщится от концентрата чистейшего безумия и нарушенного обета жрецов. Разворачивается, чтобы в извечной торжественности момента уйти. — Предлагаю разойтись без очередного выяснения отношений. У меня нет настроения сегодня тратить на тебя время и что-то доказывать. Творчество немыслимо без подражания, и по этой причине у Нолана расщепляется в текущий момент всё его выверенное самообладание. Сара, эта грёбаная Сара Ленц, эмулировала абсолютно всё, что провоцировало его перекатывать по ротовой полости концентрат помешательства. Смерть обольстительна, и он устоял. Но в её случае он каждый чёртов раз облачался в терновый венец собственных революций, готовый распять себя под её омовение слезами. И по этой причине он в очередной раз не способен вцепиться за протекающий сквозь пальцы контроль, но ощутимо хватается за её ледяную руку. Впечатывает тощее тело в подоконник. Данная специфика регресса и морального гниения в её лице — всё, что ему доступно сейчас. — Почему ты не можешь спокойно существовать без всей этой хуйни? — вливая свою раскалённую ярость ей в раззявленную глотку, Нолан в непрекращающемся презрении обтирает руку о штанину по той причине, что Сара Ленц — скверна и разрушение. — Каждый раз, грёбаное ты отродье, ты что-то пиздишь либо делаешь, чтобы склонить меня на это дерьмо. От тебя сейчас требовалось только закрыть свой рот и постоять, пока меня не отпустит. Сара схаркивает ему под ноги хриплую усмешку, бездумно впечатываясь зрачками в заляпанную спермой и мочой стену. В очередной раз на неё наваливается усталость от тяготящего томления по той причине, что вяжущее послевкусие его крови осталось прогорклой ирреальностью на периферии разума. Однотипность чужих реакций встревает ей ржавыми ножницами поперёк глотки, и в текущий момент его извечной праздности она готова изничтожить сердцевину, чтобы остались только захлёбывающиеся в этом мареве окраины. Это — правильность во всём своём проявлении. Истина. — На каком основании ты обвиняешь меня в своей ебанутости, щенок? — все её выкроенные идеологической праведностью воздействия на него характеризовались единственным верным решением. — Не обольщайся. Я не буду тратить на тебя время больше положенного только потому, что ты слишком самовлюбленный кусок дерьма. И его начинает расщеплять от всплеска околелого гнева, потому что её мотивы — парадоксальная концепция блуда и стремление к саморазрушению. Стены Иерихона давно пали, и Нолан тянет заходящиеся тремором пальцы к проеденной гнилью сердцевине. Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Воспой. Воспой серебро, качающее по венам кровь. Нолан с торжественным хлопком размозживает её разум, слизывая с собственной кожи сладковатый тлен. Это — философия насилия, и он захлёбывается в жажде изничтожить её полностью, когда перекатывает по ротовой полости исходящее от неё заляпанное перверсией удовольствие. Воспой… — Не будешь тратить? — слизывая с собственной эмали склизкую усмешку, он морщится в извечном недовольстве от ходящей в разные стороны челюсти. Боль не отрезвляет. — Когда я забиваю на тебя хуй, ты начинаешь провоцировать меня. Я уже устал от того количества тебя, что есть в моей жизни. Серебро действительно качает кровь по его венам, и в текущий момент у него обостряется первобытное желание разорвать никчёмность этих изолиний и передушить её клокочущую в едком смехе глотку. Смерть никогда не являлась воздаянием, потому что сейчас его выеденное желчью насилие подрывает устоявшиеся системы её существования. Империя не способна поедать саму себя, но Ленц с остервенением выглатывала свою идеальную трагедию каждый грёбаный раз. Это проклятая земля, и Нолан не способен был перестать ступать на неё. Он обязан продолжать сеять раздор. — Но когда перестаю реагировать я, ты начинаешь проявляться в ответ, — вскармливая его с рук похоронным изречением и прогорклым превосходством, она разлиновывает между ними очередную непроходимую стену. — Это неотъемлемый факт. Прекрати каждый грёбаный раз выставлять меня конченной. Ты такой же моральный ублюдок, как и я. Вылизанное полотно её пальцев и послевкусие пороха отрезвляет его, и Нолан впечатывает её тело в заплесневелый от влажности подоконник. Восстаёт величайшим изваянием античности между раздвинутых ног. Не касается её мира абстракций. Поглощай, продолжай пиршество. Её болезненный стон рикошетит от блестящих стен помещения и внедряется в его разум арбалетным болтом. Справедливость весьма утомительна, и по этой причине он взирает на неё и взваливает истинное, доступное только ему господство. Как и прежде. — Я тебе говорил не сравнивать меня с собой, — недостаток прозрачности её раскаяния он компенсирует собственным выбеленным бешенством, потому что все эти культы страданий — полнейшая бессмыслица. — Сколько раз мне нужно тебе въебать, чтобы до тебя наконец дошло, конченная ты шлюха? В момент, когда Сара выискивает прибежище в интеллектуальном и культурном верховенстве, у Нолана снова кровоточит нос. Созидание смысла заключается в том, что под невырыданный реквием и гортанное болезненное шипение стёкшая капля крови впечатывается рубиновой хаотичной кляксой ей в белую рубашку. Это — сибаритство и криминал. Художественность и отождествление когнат. Он осознаёт, что для неё всё это дерьмо — высшее проявление эстетичности момента и придание смысла для последующего существования. Внемлет легендарности момента, но одновременно с этим жаждет испещрить всё её проеденное падалью сознание. Но для чего?.. — По какой причине у тебя каждый раз такая реакция на сравнение? — в попытке удержать сверкающую безупречность лица она вытягивает вперёд остриё подбородка. Соскребает и схаркивает из своего нутра насмешку по отношению к нему. — Ты бесишься, потому что это факт. Если по твоим словам я — отродье на самой низшей ступени социальной иерархии, то у тебя с ним одно лицо. И ты это понимаешь. Щелчок. В его расколотый разум внедряется склизкими пальцами её провокация, и Нолан начинает физически ощущать разделение на филологов и клинков государства. Что это? У него на поражённой опухолью сетчатке глаз смазанной плёнкой в текущий момент проигрывается смена лиц и декораций. Он впечатывает ланцеты зрачков в полупрозрачный образ перед собой. Светлое солано волос и прогнившая сепия в радужках. Однотипная худоба. Жёлтый клатч. Со звуком возведённого курка у него меняются лица, и Тис зажмуривается. В спасении хватается тёплыми пальцами в скос её шеи. Сдавливает, обволакивая своё подсознание чужим хрипом. Cur faciem habes, mi Erzsebet? — Твои попытки возвысить себя омерзительны, — он окончательно приходит в себя, вливая ей в полость рта раскалённый концентрат превосходства. В этом заключается привычный концепт их взаимодействия. — Ты имеешь наглость сравнивать меня с собой, но каждый раз именно я выше тебя. Сейчас ты задыхаешься и скулишь. И так было всегда. Она — не Элизабет. Сара Ленц растягивает запятнанные черникой тонкие губы в подскуловой улыбке и задавливает в себе первобытное желание вцепиться худощавыми пальцами в его руку. Посеять в чужом разуме провокацию сжать её белёсую шею сильнее, покрывая всё его естество истинно праведным гневом. Нолан смотрит на неё в текущий момент и давится от понимания того, что не способен совладать с собой. Выглатывает в бездонную полость собственного желудка горьковатое послевкусие кокаина и выхаркивает гортанный смех в осознании того, что готов взирать на неё все уготованные ему столетия. Гниль. Праздность. Смерть. Она — метафора трёх скрижалей. — Какая ирония, что это только по аспекту преобладающей физической силы, — она скалится концентратом собственного превосходства и грехопадения под его пальцами, и у Тиса заходится смеющимися трещинами всё его выточенное самообладание. — Если в следующий раз я приду с битой — получать пизды уже будешь ты. Потому что Сара Ленц — истинное проявление эстетики. Всеобщее помешательство и перекрытые кольями врата Эдема. Нолан с чистейшей искренностью в разлинованной извечным контролем интонации высмеивает текущий абсурдизм их взаимодействия и немного подаётся вперёд. Всё ещё не касается телом. А нужно ли?.. Пласты такого желаемого расслабления посредством наркотического опьянения взваливаются ему на выскобленные мрамором плечи вязкой субстанцией. Патокой. Это — нелепость. В данный момент его абсолютно ничего не интересовало, кроме источавшегося напряжения от её распростёртого на подоконнике тела. — Конченная безумная сука, — он снова подаётся вперёд корпусом тела в порыве мнимой задумчивости, захлёбываясь в надежде, что всё это — не более чем очередное воспроизведение их личной трагедии посредством сверкающего белого порошка. — Как думаешь, если вырвать тебе язык, мне станет от этого легче? В данный момент Сара выдворяет из своего подсознания околелое ощущение того, словно её окатили ледяной водой. От его слов или действий? Извечный вопрос встревает ей поперёк глотки ржавым ощетинившимся лезвием. Близость. Вопящие крещендо пласты напряжения. Нолан втягивает в недра отсыревших лёгких застоялый воздух в попытке проглотить кровь. Треск. Источаемый ею тяжёлый коньячный шлейф дурманит. И послевкусие собственной крови. Это — упадок. Второй рукой он цепляется за её заострённые скулы и вдавливает пальцы настолько ощутимо, что она со скулящим болезненным выдохом приоткрывает щель рта в невырыданном вопросе… Для чего? Это верх искусства, апогей её благотворности — если она истинно возжелает и сможет указать ему на концепт неразумности произведений для выделенного им времени и величайшую потерю данного аспекта в восприятии окружающих их людей. У них ещё есть немного абстрактного времени до того, как его окончательно не отпустит. Власть дурманит. Нолан смотрит на неё цепким взглядом и давится в осознании того, что всё это гнилостное разложение доставляет ей извращённое удовольствие. Треск. Треск. Вопль. Он впечатывается собственным телом в неё из-за поражённого наркотической опухолью всплеска. Но что сокрыто под этим действом? Заляпанная мономанией провокация? Сара с неприятным клокочущим напряжением на границе разума ощущает его давящее возбуждение и хищно скалится оскольчатой усмешкой. Сцеживает яд в момент, когда он приближает собственное лицо к её виску и вдыхает исходящий от неё аромат смерти. Сара не скрывает плещущегося в радужках удивления. — Не возвышай себя, Ленц, — её фамилия расценивается в текущий момент междоусобиц и неонатицида величайшим оскорблением этого столетия. — Это влияние кокаина на организм. Она выдавливает из себя утробную полуусмешку ему в подскуловую, потому что это — прогнивший гранат, олицетворяющий вампиризм. Кровь смертных грешников, церковное вино. Бывшие жертвы инквизиторского насилия над разумом. Вечный сон. Необходимо ли ей отодвинуться? Тис видит сейчас в ней только её, и Ленц не требуется сохранять остатки разума. Всё это — никчёмный до тремора фарс. Воспроизведённая воспалённым сознанием ситуация. Сара Ленц всегда являлась абсолютизмом во всём своём проявлении. Единственной правдивостью. — Тебе самому не смешно, что каждая твоя реакция обусловлена не более чем очередным обстоятельством? — перекатывая по ротовой полости иронию, она всматривается в заляпанную стену позади него. От Нолана исходил аромат возвышения, резкого парфюма и распада личности. Ядовитая смесь. — Я устала это выслушивать. Она возвращает ему его словесный оборот в момент, когда он скалится рафинированной усмешкой на её очередную провокацию. Сара выжирает все его кошмары, потому что именно с ней он не подвластен Hole. Вскармливает его с протянутых рук чистейшим концентратом проросших сквозь кожу термоядерных миазмов, но, какая грёбаная, блять, ирония, он продолжает цепляться за неё в попытке абстрагироваться от чужого влияния извне. Метафорического и физического. — Сколько мне ещё раз повторить, что на чистую голову я тебя никогда не хотел? Что за земля не имеет никакого понятия о том, какая на вкус их кровь? Сара ощущает оголёнными нервами этот встрявший поперёк глотки вопрос по той причине, что ей действительно было увлекательно. И невыносимо тоскливо под конец их любого взаимодействия, но одновременно с этим она предавалась тяготящей рутине от заинтересованности в последующем его проявлении. И в текущий момент, впериваясь торчащим остриём копчика в потрескавшийся подоконник, Сара возжелала абстрагировать себя от этого дерьма. — Как скажешь. Нолан расцепляет окостенелые пальцы и отшатывается от неё, словно расценивает полотно её кожи в контексте смертельного вируса. Выжженного штамма на лбу. Клейма жертвы. Сара с рафинированной улыбкой приподнимается, принимая устойчивое положение тела. Занавес. Нолана окончательно отпустило, но въедливая крошка навязчивого возбуждения всё ещё неприятно скрипела на зубах. Но от чего ему было невыносимо? От её растянутых в иронии губ или собственной реакции организма? Воинственность в текущий момент растекается у него в артериях раскалённым свинцом, и Нолан закрывает глаза. Действительно утомительна. — Почему ты не можешь оставить меня в покое? В момент, когда Нолан в полнейшей заёбанности от всего происходящего выдворяет из собственной глотки вырезанный вопрос, Сара сокращает мнимое расстояние до перекошенные двери. Всё это — грёбаный абсурд, и Тис вгрызается в нижнюю потрескавшуюся губу в попытке объять себя таким необходимо привычным безразличием. Он не способен проследить, получается ли это отвратно в очередной раз, или ему действительно стало плевать. Ровным счётом, как и ей. — Я не знаю, — в приоткрытую смеющуюся от абстракта дверную щель она вышвыривает ему под ноги откровение, и Тис блёкло растягивает дрожащие в наркотическом опьянении губы в ответ. — А ты хочешь?.. Железная воля её праведного презрения испещряет все его импульсы, оставляя выскобленный худощавый образ послеполуденной неровной линией на выгрызание личных бесов его подсознания. Поглощай, продолжай пиршество? Все столы пусты. Заляпанная припадками белая скатерть разодрана. Нолан взваливает собственное тело на подоконник и в полнейшей безучастности смотрит вперёд. В текущий момент он один, но тогда почему не ощущает тяготящего влияния Hole?