Ломанный французский.

Март. 1941 год. Зима пробежала по деревням и городам звонким морозом. Порой можно было услышать как искрятся снежинки, жестокие в своем холоде и остроте. В домах, где укрывались только женщины, старики и дети, было порой страшно остаться один на один с ночью. Малыши засыпали плохо, матерей преследовали мысли. О муже, о брате, о сыне, об отце. Многие не доедали, не у всех женщин была хоть какая-то защита. Мужчины Франции гордые и сильные, бывшие кормильцы своих семей, выступили против фашисткой Германии в 1939 году, опустошив свои дома, уйдя, надеясь вернуться. Застревая сапогами в заледенелой весенней грязи некоторые жаждут просто не пасть лицом в лужу, разбавляя грязь яркой кровью.

***

- Софи, одного снова отправляют к нам, — глухо сообщила Жасмин, и я почувствовала огромный камень, больно разрывающий желудок. - Что с ним? — я спросила только чтобы Жаси стало легче, она всегда проникалась судьбой каждого. Для нее было большой трагедией не поймать за хвост уходящую из немецкого тела жизнь. Для меня же… Немцы приходили и уходили, кто-то живой, а кого-то вывозили отсюда на каталке. Часто туда-сюда катались полные машины трупов. Откуда их привозили и куда увозили потом я не знала. Конечно, иногда просыпался интерес, где хоронят эти немецкие рожи. Но вонь, стоявшая на всю улицу, даже в холода, быстро приводила в себя, пропадало всякое желание узнать, где кормят червей солдаты Германии. -Ноги. Скорее всего, инвалид, — Жасмин устало дунула на выбившуюся прядь волос, касающуюся лба. Ротер - командир немецкого батальона, иногда оставлял для нас записку с предупреждением, кого нам ждать в ближайшие дни, чтобы было время на подготовку. Записки всегда читала Жасмин. Как же я ненавижу войну! Если бы не наш "медицинский" пункт, кто бы знал, что с нами сделали немцы. А так — мы лечим их, они помогают нам. Иногда нам доставляют провизию. К нам ходят лечить простуду, принося с собой окорок маленького цыпленка. Женщина способна сварить волшебный суп, ставящий на ноги любого больного. Наши отношения с солдатами были честными. Нам защиту, мы им - надежду на спасение. Но я отчаянно не хотела пребывать в таком положении: помогать захватчикам. Пусть в деревне и был относительный покой, я была готова слечь в могилу, если бы не была ответственна за Жасмин. Враги. Враги всхлипывают в последний раз, прося передать письмо любимой. Враги кричат от адской боли, когда им латаешь капроновой ниткой разорванное брюхо. Враги закатывают глаза, умирая на твоих руках, испуская последний выдох. Камень тянуло вниз. Затем вверх. И стало уже тошно. Вот и мой Себастьян ушёл. Он выдохнул в последний раз где-то там далеко. Жасмин было пятнадцать лет, когда она первая в нашей семье прочитала эту новость в обрывке местной газеты. Его подорвало на минном поле. Вот так. Кто-то говорит «хоть не мучился», но когда через полтора месяца привезли закрытый гроб, в котором тело было сложено словно пазл, заплакала ни только я, но даже дальние соседи. Матери Себастьяна не стало через несколько недель после этой новости. Моя почила в прошлом году. Вот мы и остались с Жаси, сестрой моего мужа, точной его женской копией, вдвоем. Он обещал мне безопасность, и я ее получила. Но если бы я знала, что такой ценой - покончила с собой ещё раньше, чем кто-то только сказал о безопасности. Снова и снова я вытирала стол от крови, пол вымывала от этого запаха… Разложения. Три дня назад мы отправили из нашего дома почти здорового солдата. Ему оторвало руку. Теперь он поедет домой. Как герой. Его дождётся жена. И вскоре, у них появится ребёнок. Но не у меня. Я спасла столько жизней, но Бог там, наверху, решил забрать одну из них. И самую важную для меня. Плакать уже было невыносимо. Мне оставалось замыкаться в комнате, брать подушку, идти в дальний угол, вжиматься в перины лицом и кричать, что было силы. Жасмин слышала меня, я знаю. Каждый раз слышит. Но каждый раз ограждает меня от новой боли. Ей всего шестнадцать лет, но ума и силы у этой хрупкой девочки поболе моего. «Я рядом» — говорит его сестра. Нам обеим его не хватает. Только я готова утонуть в этой боли, а юная златовласая Жасмин делает все, чтобы идти дальше. И старается меня тянуть за собой. Но в этой борьбе, кто кого перетянет, побеждаю я. Тяну вниз. Я стала некрасивой, озлобленной, обиженной, ненавидящей. Я стала утопающей. Закрываю глаза и вот… Лишь год назад он сидел с нами в гостиной и громко смеялся, обнимая меня за плечи. А теперь на столе лежат мужчины, один из которых мог устанавливать мину, убившую моего любимого. Они лежат в теплом доме на окраине Франции, ожидая спасения. Спать я ложусь не раньше двух часов ночи. Стараюсь не гонять Жаси с лишней работой. Надеюсь, несколько часов сна ей дадут восстановиться и забыться… а может, забытие нужно только мне. Готовлю я в большой кастрюле несколько раз в неделю. Две плошки еды для нашего соседа. Четыре для нас с Жасмин. Остальное для солдат. Убирать дом приходится каждый день. Весна, стылую грязь заносят чуть ли не до лестницы на второй этаж. Я не устала. Я спокойно готова повторять все из раза в раз, в надежде, что от моего дома чаще будут отъезжать труповозки. «Софи, на чужом несчастье счастливее не станешь!». «Софи, не зови в дом смерть, а то заберет случайно тебя!». «Софи! Софи! Софи!».