Ломанный французский.

Утром Н снова пришёл в себя, но через секунду отключился. Жасмин бегала вокруг него, кормя и вытирая гной с коленок. Ротер приказал доставить ещё одного солдата, а Н пришлось перетащить на мою кровать. Он там ненадолго, я это знала. -Этот ваш… — Ротер кивнул солдатам и они мигом занесли в дом мужчину без правой руки и ноги. -Забирайте обратно, он уже мертвый, — сказала я. -Нет, вы его вылечите, — ответил грозно немец. -Ему только могила поможет. -Я сказал! Вы его вылечите, — немец наклонил своё обезображенное лицо ближе ко мне, а я не смогла сглотнуть слюну от этого жеста. -Хоронить его будете сами, когда он умрет, — я посмотрела на человека на столе. Боже правый! -Нет, Софи. Вы меня не поняли, — тяжело прошипел урод. -Вам что, платят за каждую живую душу? — я чуть не плюнула ему в лицо, — Я не смогу спасти того, кто почти на том свете. -Вы забыли на каких правах живете? Вы жалкие французы. -Убирайтесь из моего жалкого французского дома, — бросила я. Ну давайте, Ротер! Позвольте себе ударить меня. Я хочу чувствовать физическую боль. -Если он умрет — я повешу вас, — бросил грозно немец и всем притихшим на кухне скомандовал убираться. Дверь хлопнула. -Софи, — в углу комнаты стояла Жасмин. Ее лицо было в ужасе, по щекам текли слезы, а руку она закусила с такой силой, что кожа вокруг побелела. -Ничего он не сделает. -А если… — Жас снова захлебнулась в потоке слез, и я подошла к ней и обняла. Я редко позволяла себе это, но, когда все же обнимала ее, то очень сильно прижимала к себе. -Я боюсь, — прошептала она мне в плечо, продолжая бесшумно плакать и трястись. -Это война, тут все боятся. Кто не боится — умирает, — я поцеловала ее в лоб и похлопала по спине, чтобы она немного пришла в себя. -Ты боишься? — снова подняла на меня мокрые глаза девочка. Я отстранилась от неё, но продолжала держать за плечи. -Жасмин, уж я-то ничего не боюсь после ноября. В ноябре погиб Себастьян. Жас посидела со мной ещё немного, помогла умыть нового человека. -Напои Н водой из того ведра, — я указала на металлическое ведро, что стояло на массивной дубовой тумбе. Младшая послушалась и удалилась ежесекундно. Тело было обезображено. Лицо израненное. Левый глаз отсутствует. И крыло носа было вшито в щеку, скорее всего фронтовым медиком. Швы плотные и уверенные. Вместо дыхания был мерзкий хрип, похожий на завывание ветра. -Свернуть тебе шею… никто и не узнает от чего ты умер, — вырвалось вслух. Тем не менее, я провозилась с этим немцем несколько часов. Отмыла его. Зашила раны. Перевязала ноги. Все же, ему это не поможет. Дадим ему сутки, что ж, чем черт не шутит. -Елена, — прошептал он, а я остановилась на первых ступеньках скрипящей лестницы. -Напишите моей Елене, — голос был похож на скрежет. Но мужчина говорил по-французски. Немец, просто зная наш язык настолько хорошо, придя в сознание, заговорил бы на немецком. Рефлекс. Говорить на родном языке. -Как вас зовут? — я подошла ближе. Изуродованное лицо качнулось вправо, туда, куда я встала. -Жан Сифье. Я Жан Сифье, скажите моей жене, что я люблю ее. -Вы француз? — рука сжалась в кулак, а во рту пересохло. Меня стало трясти. Какого Дьявола его доставили в немецкой форме?! -Я француз. Но попал в лагерь, — мужчина лаем закашлял, — в лагерь к немцам. Я был в их армии, — все ясно. Француз притворился немцем, чтобы его не убили… Жалкое зрелище. Убивать своих же, только ради того, чтобы вытащить свою шкуру из западни. -Напишите письмо. Елена Сифье. Напишите, — он снова закашлял. Я отошла от стола и кивнула. Нет. Я ничего не буду писать. Он не заслужил этого. Лестница снова скрипнула под моими ногами. -Я не воевал за немцев. Я вытаскивал из их плена наших, — рявкнул он. Мы поняли друг друга, ничего не говоря. До него дошло, каким я его вижу. Трусом. Но, когда он все объяснил, удивления с моей стороны не было. Ежели так — я горда им. Ежели нет — поделом ему.