the wind blows

Всё было объято звуком. Он отскакивал, отражался, скользил по беломраморным стенам, задерживался на доли секунд в сетях чёрных прожилок на молочном камне. в этом месте не действует магия: старое заклинание будет держаться ещё лет пятьдесят. Несмотря на это, Тобио кажется, будто в зале для него играет целый оркестр, хотя кроме них двоих в замке никого нет. Менестрель тянет и выводит одну ноту за другой, ударяя хрусталь мелодии о холодные стены; пока он играет, на полях за пределами города трава колышется так, будто она — море, небо забыло, каков его цвет, и сделалось белым. пока он играет, воздух наливается тяжестью, смыслом, и ему становится тесно, и он высвобождается порывами ветра и оседает каплями дождя в белом небе, чёрными трещинами на белых стенах, веснушками на белой коже Хинаты. пока он играет, Тобио понимает, что, в сущности, ничего страшного не случилось. И больше не случится. Музыка находит трещины в Кагеяме, те самые, которые он сам в себе пробил, и латает их, и они покрываются пылью. * Хината появился в этих землях, как дождевая туча во время затяжного зноя. Там, где он ступал, жёлтая жухлая трава, достающая ему до пояса, наливалась соком, поэтому тропа через заросли до мраморного замка была зелёной. Он шёл петляя, наигрывая на флейте густую летнюю мелодию про август, поздние яблоки и сливы; Тобио, сидевший в своём мраморном убежище и отвыкший от звуков, сначала даже немного испугался. Увидев у своих ворот менестреля, который уже убрал флейту в карман и что-то орал про ночлег, Кагеяма расслабился и спустился открывать. И как только он открыл ворота, то уже был уверен, что знает Шоё всю жизнь. Хината даже не стал недоумевать насчет того, куда подевались жители — наверняка на его пути были сотни пустых городов. Городов, где осталось, может, десять человек, а может, пять; городов, где ему не открыли, откуда выгнали, где не стали слушать его тёплые песни про весну, горькие и пряные осенние мелодии, не стали слушать, как он играет на скрипке дождю. Где зажмурились, когда он вынул флейту. Но Тобио знал Шоё, как ему казалось, всю жизнь. поэтому он буквально втащил его внутрь мраморного замка, чтобы тот не успел промокнуть. дождь всё-таки пошёл. Хината и не думал чинно вешать плащ на крючок и подниматься в гостевую комнату. Он последовал за Тобио, рассказывая заодно, как у него дела, потому что знал: Кагеяме нет дела до того, как дела на западе или на севере, потому что всё равно везде всё плохо, а у менестрелей жизнь всегда интересная, даже если денег толком нет. Видишь, мол, сегодня к тебе пришёл, а вчера весь день гонял бабочек на поле за соседним лесом, а позавчера лазал по горам в поисках древней библиотеки — не нашёл. Пока. Если хочешь… Наконец-то мрамор на стенах стал отдавать не синевой, а тёплой охрой, как будто на стенах расцвели одуванчики. Тобио разжёг камин и сел на ковёр возле него. Менестрель раздвинул тяжёлый полог и не без радости в голосе заявил, что на улице пошёл мокрый снег, а с гор идут новые тучи. — Утром проснёмся, а там все белое, — говорит. И сел рядом. В пространстве комнаты, давно лишившейся запахов, заплясал аромат пламени и пряного горячего вина — Шоё поставил на огонь напиток. — Чтобы стало тепло, — поясняет. И стало тепло. * Слёзы не имели цвета и ничем не пахли. Слёзы не имели ничего общего с тем, ч т о произошло в этом городе всего год назад. Тобио чувствовал их на своей тёплой коже и сидел, боясь пошевелиться, боясь спугнуть чувства, спугнуть случайность, которая привела Хинату в мраморный замок. он играл ему глубокие, протяжные, старые-старые песни про тьму и свет, и в его исполнении монохромная мелодия становилась золотым многоголосым чудом. да, шоё любил оставлять в музыке частичку себя — он таким был всегда, Тобио знает. Слеза капает с подбородка и становится хрусталём, который столь хрупок, что разбивается с легчайшим перезвоном ещё в воздухе. перезвон подхватывает флейта, и начинается любимая песня Хинаты. Там поётся про скованные страхом горы, про призраков, про облака, про восьмое небо и вид с вершины; теперь эта песня любимая и у Кагеямы. * — Сыграй что-нибудь, — просит Тобио. — Нет, — говорит шоё, — сначала надо согреться. И разливает горячее вино по деревянным чашкам. Они синхронно вдыхают запахи позднего августовского винограда и корицы, но различают всё равно только гвоздику и пятнадцатый снегопад; глинтвейн пьют зимой. — Глинтвейн пьют зимой, — произносит Кагеяма. — Зима уже завтра. Давай покажем ей, что мы готовы. Пусть приходит, — торжественно заявляет Хината, — пусть. Тобио смотрит на плавающую в горячем напитке шляпку гвоздики. Раз Шоё говорит, что зима уже завтра, значит, так оно и есть. хоть менестрели — народ странный, им всегда видней. Глинтвейн грел тело изнутри, очаг, в котором огонь плясал тихой зачарованной саламандрой — тело, и не хватало только музыки, чтобы согреть душу. Тобио за прошедший год забыл, как звучат песни; как это вообще — звучать. Кагеяма косится на Шоё и думает, что скоро найдёт ответ. Шоё улыбается ему. Не с жалостью или сочувствием, а как младший брат или друг, затеявший воровать яблоки в чужом саду. Он берёт скрипку и достаёт смычок, и кончики его пальцев чуть красные; Хината вдыхает, задерживая воздух в лёгких на секунду, и на его выдох скрипка отзывается своим — протяжным и низким. Шоё закрывает глаза, позволяя смычку невесомо скользить по струнам, позволяя мелодии струиться, легко слетая из-под конского волоса вместе с пылью канифоли, и заполнять всё свободное пространство между стенами. Пара минут — и скрипка в его руках заходится почти навзрыд: она поёт о тьме и свете, и песня старая, как сам мир, и нота за нотой, звук за звуком музыка тянется в слабо прогревшемся воздухе комнаты, и вливается в чёрные щели на белых стенах, и танцует вокруг них, и вылетает за пределы мраморного замка, где холод сковал небо и землю, но трава колышется и зеленеет там, где прошёл юный менестрель. Единственная сила, которая способна разрушить любые чары, проникнуть в сознание, сейчас вся в его руках, пляшет весело и заставляет инструмент заходиться в судорогах высоких нот, а потом отпускает его мягким легато. Тобио слушает его, а по щекам катятся слёзы. Он слушает и забывает, что был брошен. Он слушает и понимает: ничего страшного, в сущности, не произошло. И больше не произойдет. А потом шоё стал играть на флейте. Её мелодии звучат легче, чем старые песни скрипки; песни флейты были про резвый горный ветер, звенящий на каждой вершине тысячью колких снежинок, и про тёплый равнинный ветерок, струящийся меж невысоких стеблей степных трав, где пахнет речной водой; в них пелось про луга с цветами, где звенят пчёлы и маленькие жуки, и про пустыни, где переплетаются песчаные вихри и миражи — они были про всё то, чего Тобио так и не увидел. Флейта последний раз вдохнула и выдохнула. — Зато услышал, — прошептал Шоё, завершая свою песню. Стало темно и пошёл снег. Музыка словно всё ещё шептала что-то из чёрных щелей в стенах. Маленькую залу освещал только очаг, и пламя будто бы отвечало переливам мелодии на своём огненном языке. Менестрель и последний житель города устроились возле него в объятиях шерстяного покрывала; Тобио слушал сказки Шоё — и, честное слово, он бы тоже с радостью рассказал о чём-нибудь, но рассказывать ему было не о чем. Всё, что он видел изо дня в день — жёлтая жухлая трава вокруг мраморного замка и далёкие серые горы. В рассказах шоё было гораздо больше, чем это, и гораздо больше, чем вымысел, сон, наваждение или даже истина. Кагеяма не очень хотел разбираться. он просто слушал приятный струящийся голос, внимал историям о жизни, проходящей мимо него, и допивал пряное горячее вино. Когда оно кончилось, снегопад усилился, а они сами прикорнули рядышком с камином под общим одеялом, и Тобио вдруг задал вопрос. — А может, — он откашлялся, — Может, и увидеть смогу? По-настоящему, — почти отчаянно. Шоё улыбнулся и прищурился. — Только если у тебя есть одежда потеплей — зима уже тут. Больше ничего не нужно. Ты сильный, — сказал он, глядя Кагеяме в глаза, — я точно знаю. Иначе тебя бы не оставили тут. Они ушли, потому что были слабыми. Ты же был сильнее их всех. Тобио закрыл глаза. Тёплая ладонь шоё легла ему на голову и убрала волосы с глаз. — Хорошо, что ты нашёлся.