Стерпится - слюбится

Видимо, любовь создана для того, чтобы страдать. Любить взаимно — роскошь. Любить не взаимно — эгоизм. Вообще, «любить» это дорогое удовольствие, это размытое понятие, это удушающее чувство, от которого никуда не деться и не спрятаться. Когда страдаешь из-за одного человека, злишься на него, то и злишься на весь чёртов мир, всех, кто в нём живёт, а уж те, кто друг друга любят и подавно. Заглушать эту боль можно алкоголем, наркотиками, другими людьми, но на утро всё равно будет ещё больнее, ещё хуже и дотошнее, что захочется просто выйти из окна. Но ты не сделаешь этого. Просто не сделаешь. Потому что слаб, поэтому и не сделаешь. Слаб душой, слаб телом, считаешь себя убогим и ненужным, в то время как твой любимый человек сейчас счастлив. И ты вроде рад, что он счастлив, но мерзкое липкое чувство растекается где-то под ребрами, за ними, и тебе мерзко. Отвратительно и мерзко от самого себя. Тэхён перешёл ту черту, зашёл на ту стадию, когда пути назад нет, когда этот путь резко обрывается, хотя несколько минут назад был целым. Мир рушится, от него остаются одни осколки, и хочется плакать. Нет, рыдать навзрыд, чтобы слышал каждый, как тебе плохо, и, чтобы он понял, что допустил огромную ошибку, связавшись с другим. Так обидно, что хочется вырезать все свои эмоции и чувства, хочется перестать задыхаться от истерики, от накативших слез, которые стоят в горле и мешают продохнуть. Чёртов Чонгук! Чёртов Лухан! Почему он появился в его жизни? Почему он появился тогда, когда Тэхён осознал, что встретил любовь всей своей обычной жизни. Чонгук. Гук. Гукки… Его маленький Гукки, его радость и счастье, такое хрупкое, но сильное, терпеливое, доброе и понимающее. Его радость, его любовь, от которой больно. Чёрт возьми, как же хочется разодрать кожу на груди, сломать грудину и вырвать сердце, кинув его куда-нибудь в Хан, чтобы ничего не чувствовать. Больно! Как же больно! Дождь хлестал с такой силой, что казалось, будто бы на лице останутся синяки. Мелкие, больные и ноющие. Хотелось дать самому себе по лицу, дать Чонгуку по лицу за то, что позволил себя поцеловать. «Я тебя ненавижу», — эхом раздавалось в голове Тэхёна, бежавшего в сторону дома, надеясь, что там никого не будет. Папа. Хочется к папе. Хочется в его объятия, хочется почувствовать, как он укачивает и поёт какую-то песню своим идеальным голосом. Дома никого. Пусто. Тихо. Так тихо, что в голове начинает свистеть и неприятно гудеть. Чонгук. Снова слезы накатывают, а в душе, уже образованная дыра, противно ноет, дергая за струны потрепанного любовью искалеченное сердце. Проехавшись спиной по двери, Тэхён осел на корточки и зарыдал в голос. Почему? Почему? Почему?! Сняв рубашку и оставшись в одной футболке, омега надавил на внутреннюю сторону руки и провёл по нежной коже ногтями, слегка царапая её. Не то. Надавив с ещё большей силой на руке остались красные полосы с немного содранной кожей, начинавшей слегка щипать и покалывать. Снова боль. Снова мазохизм, так помогающий его душе, но не телу. Чонгук. В голове снова всплывает образ целующегося альфы с Луханом, и Тэхён уже не замечает, как руки начинают кровоточить, а по не глубоким ранам парень всё ещё остервенело водит ногтями, впиваясь ими в кожу и проводя по всей длине, от запястья, до сгиба. Приятное понимание, что больно телу, на которое реагирует мозг, забывая на время о душе. По рукам омеги стекаю тонкие струйки крови, пачкая джинсы, паркет, футболку и валяющуюся рубашку, а сам он блаженно улыбается. Не больно. Уже не больно… Возвращение в реальность из мира любви так блаженен. Посидев так ещё минуты три, Тэхён поднялся с пола и направился в ванную, прихватив с собой серую пижаму. Посмотрев на себя в зеркало, омега провел пальцами по щеке и приоткрыл рот, двинув челюстью вбок. Помятый вид, красные от слёз глаза и искусанные потрескавшиеся губы. Губы, которые целовал Чонгук. Чонгук. Снова пелена слез застилает глаза, а грудь сдавливает, будто на сердце кто-то наступает и топчет каблуком. Вода текла тонкой струей, а Тэхён, поджав колени облокотившись головой о стену, думал. Так много мыслей, которые никак не упорядочить, и от этого плохо. Он водил пальцем по запотевшему настенному кафелю и просто судорожно вздыхал, ибо слез уже не осталось. Вода размеренно стекала по ногам и Ким, засмотревшись на это, снова провёл ногтями только уже по ногам. Красные полосы. Улыбка. Отсутствие душевной боли. Впиваясь в кожу ещё сильнее, омега не замечал, как вода начинает смешиваться с кровью и стекать розовой жидкостью. Главное, что больно. Откинувшись на спинку ванны, Тэ закрыл глаза и расслабился, уносясь в мир сна, в долгожданное царство Морфея, которое тянуло свои длинные руки, приглашая его погостить у себя. Вновь легкая улыбка и Тэхён обмякает, сползая вниз.

***

— Тэхён! Тэхён! Тэхён!!! Очнись, сына! Пожалуйста, очнись! — До боли знакомый голос, приятный и мягкий, а аромат черничного пирога и шоколада окутывает с ног до головы, заставляя Тэхёна улыбнуться. На душе скребут кошки, но ощущение лёгкости не покидает. Открыв глаза, омега первым делом увидел заплаканные глаза папы и нахмуренные брови отца. — Тэтэ! — Джин накинулся на шею сына и начал покрывать его щеки поцелуями. Его маленький Тэтэ, который так не бережет себя и страдает. — Пап, — дрожащим голосом обратился Тэхён к Джину, хватаясь длинными пальцами за его розовый свитер и сжимая их. — Пап, я не хочу так. Не хочу… — Всё хорошо, милый, — улыбнулся родитель и пригладил непослушные волосы Тэхёна широкой ладонью. — Ни черта не хорошо! — Намджун сел на кровать сына и грозно посмотрел на него. — Тэхён, что произошло? Почему мы приходим домой и обнаруживаем кровавые пятна на полу, запачканную этой же кровью рубашку, и при этом тебя нигде нет! Зачем закрывать двери, когда ты один дома? Мне пришлось выламывать их, потому что ты не отзывался десять минут, а вода всё текла. Ты хоть понимаешь, что чувствуем мы, когда каждый раз наблюдаем такое. Ты хоть осознаешь своей головой, что с тобой творится? — Джун был зол, но добр. Не будь он альфой, то давно разревелся бы и обнял сына. Нельзя. — Пап, — обратился Тэхён к отцу, накрывая его руки своими и улыбаясь, смотря прямо в глаза, — больше такого не повторится, честно. — Я надеюсь, сынок. Я очень тебя люблю, — альфа чмокнул сына в лоб и улыбнулся. — И я вас. Тэхён обнял родителей и до боли сжал челюсти, чтобы сдержать слёзы. Родители. Никто лучше не поймёт, чем родители. Никто лучше не выслушает, чем родители. Только они принимают нас такими, какие мы есть. И с пирсингом по всему лицу, и с татуировкой на теле, больными, косыми, не с той ориентацией, страшными, плохими и хорошими. Они любят нас, вот только мы не понимаем, как обижаем их, становимся эгоистами, не замечая, как они улыбаются сквозь боль, как толкают нас, дают удочку, чтобы мы сами справлялись, прикрывают своей спиной, не заботясь о себе и думая только о нас. Детях. Для них нет никого дороже, чем дети. И Тэхён это понимал, прижимаясь к ним настолько близко, насколько это было возможно. Вечером пришёл Чимин, и, к огромному счастью, не затронул тему Чонгука, видя в каком состоянии ходит Тэхён. Опухшие глаза, прозрачная улыбка, замедленные телодвижения и повязка на руке. «Снова царапал себя», — подумал Чимин и улыбнулся Тэ, когда тот поставил перед ним пирог Джина. — Минни, — впервые первым начал говорить Тэ, смотря на своего друга и усаживаясь рядом. — Поможешь повязку сменить? — Конечно, — охотно согласился парень и проследил за тем, как проплыл мимо него омега, проходя в комнату, чтобы взять аптечку. Тэхён был безумно рад, что Чимин не осуждал его, не ругал, не говорил, что он больной и ущербный, слабый или убогий. Наоборот, он каждый раз бережно бинтовал его руки и рассказывал какую-нибудь историю. Тэхён поставил перед омегой аптечку и сел напротив, сняв с себя кофту. Когда он протянул руку, то Чимин тихо присвистнул, видя масштабы катастрофы. Глубокие раны, от которых останутся шрамы, пропитавшие кровью бинты, были настолько глубокими, что, казалось, что Тэ резал себя. Он впервые посмотрел на друга осуждающе, заглядывая прямо в душу и будто бы умоляя Кима прекратить себя калечить. Но Пак резко переменился в лице, когда увидел как друг понурил голову вниз. — Тэхён, знаешь, может сейчас не время, но… — Чимин загадочно и широко улыбнулся, сощурив глаза, но продолжая обрабатывать раны. — Я походу заберемнел. Молчание. Гробовое молчание, а потом дикий визг Тэхёна, который резко вскочил и обнял Чимина, широко улыбаясь. Да, в этом весь Тэхён. Он мог минуту назад грустить, а потом верещать, как счастливая девица, которой сделали предложение. — А Юнги? — Спросил Тэ, вновь усаживаясь на стул и протягивая руку другу. — Ты ему сказал? — Нет, ещё. Пока что. Я боюсь, что он как-то не так отреагирует. Скажет, что рано, и так далее, и тому подобное… — Глупый, да? — Не умнее тебя, — Чимин показал язык и сморщил носик. Тэхён засмеялся и положил свою руку на живот друга, счастливо улыбаясь. Да, омеге нужно было отвлечься от грустных мыслей, от сумасшедших двух дней, которые длились будто бы неделю. Когда-нибудь и он будет носить ребёнка от любимого человека. От Чонгука… От Чонгука не будет никогда. Вновь погрустнев, Тэ убрал руку от Чимина и нахмурился. Заметив это, Пак специально прикоснулся ватной палочкой, пропитанной спиртом, к ранке Кима, чтобы тот отвлекся. — Что случилось? — Да так. Вспомнил кое-что. Чимин сразу же понял, что дело касается Чонгука и продолжать тему не стал. Они должны сами разобраться в своих отношениях. — Тэтэ, ты когда на учёбу? — Завтра уже выйду. Надеюсь, что рубашка не прилипнет к бинту. — Если что, то сразу идём в туалет. А то знаю я тебя, тихушника-засранца. Тэхён засмеялся в голос и тихо шикнул, когда Чимин начал бинтовать руку, каждый раз говоря: «Терпи, ты ж мужик». Они были самыми родными, самыми близкими друзьями, которые считали друг друга братьями.

***

Университет не заставил себя ждать и поэтому Тэхён, тяжело вздохнув и поправив рюкзак, пошёл по территории заведения, не смотря по сторонам. Тэхён впервые за долгое время приехал один, без Чонгука, без машины, и на общественном транспорте. Парню казалось, что все на него смотрят, что все знают о том, что его левая рука сейчас адски ноет от ран, что все всё знают! Запах яблок бьёт в нос и Тэхён задерживает дыхание, чтобы не расплакаться от обиды. Любимый запах. Он проходит мимо ребят и садится рядом с Сехуном, который что-то серьёзно выискивает в телефоне. Его постоянно нахмуренные брови сейчас, казалось, вообще сдвинулись в одну чёрную сплошную бровь. — Чего грустишь? — Спрашивает альфа, не отрываясь от яркого дисплея. — Так заметно? — Непринужденно вздохнув, ответил Тэхён, выпячивая губы и запуская руку в русые волосы, поправляя челку. — Нет, просто мой Лухан вьется около твоего Чонгука. — Он уже не мой. — Твой, и не пизди. Тебя Чонгук любит, он тебя пометил, а я знаю этого парня с мальства, и раз он что-то решил делать, то относится к этому ответственно. Он всегда был, — Сехун откинулся на спинку скамейки., поджав губы и улыбнувшись. Альфа и омега даже не переглянулись на протяжении всего диалога, — слишком серьёзным, взрослым не по годам, рассудительным. Он всегда верен себе и своим убеждениям. Тэхён, прошу лишь об одном — никогда не сомневайся в Чонгуке. С этими словами он хлопнул себя по коленкам и поднялся, уходя махнув рукой и всё так же не посмотрев на омегу. На потоке Гука все альфы такие серьёзные? «Никогда не сомневайся в Чонгуке» Он пытался не сомневаться в Чонгуке, но фото тому подтверждение. А может, его подставили? Ведь возможно же такое, или нет? — Тэхён-и, — нежный неуверенный голос раздался рядом с омегой и он, узнав, кому принадлежит этот голос, дрогнул. Перед ним стоял Чонгук и смотрел прямо в глаза Тэхёну. Тяжёлое молчание, гигантское напряжение и море недосказанности — вот, что сейчас происходит между ними.