Чувство без названия

Исак: Свалим? Мужчина моей жизни: Мы не можем свалить, это же твой день рождения Исак: Я решаю, это же мой день рождения Эвен перечитывает входящее сообщение трижды, прежде чем перевести на Исака недоверчивый взгляд, мол, «ты серьёзно?» Исак смотрит в ответ внимательно, пристально, а после — отпивает пиво прямо из горла и сглатывает так медленно, что Эвен прикипает взглядом к подвижному острому кадыку в вырезе футболки. Куртка на Исаке давно нараспашку, — после пары-тройки бутылок пива ему всегда становится жарко, а может, сейчас дело вовсе не в пиве, — и слегка длинноватые рукава сползли так низко, что наполовину скрывают кисти рук. Исак держит бутылку за горлышко, почти у самого края, и бледные пальцы, крепко обнимающие почти чёрное стекло, кажутся Эвену куда большей порнографией, чем всё, что мог бы предложить ему уважаемый «порнхаб». В горле пересыхает, и Эвен жадно опустошает свой стакан с соком, чувствуя на языке кисловатый апельсиновый привкус. Сейчас бы что-нибудь покрепче, но у них с Исаком уговор, и свою законную бутылку пива Эвен распил в самом начале, когда со всех сторон сыпались поздравления, и нужно было пить за каждое из них. Справедливости ради Исак и сам практически не пьёт — бутылка в его руках едва ли третья по счёту, и он практически не пьян. Так, слегка навеселе. И плывущий взгляд Исака — вовсе не алкоголя заслуга. Исак запрокидывает голову, в несколько глотков опустошая свою бутылку, вновь находит Эвена взглядом и жадно, торопливо облизывает губы. Эвен шумно выдыхает, представляя, каковы они сейчас на вкус: прохладные и чуть горьковатые из-за пива, с солоноватым привкусом вяленой рыбы и едва уловимой сладостью праздничного торта. Самые вкусные губы на свете. Эвену хочется провести по этим губам языком, проследить их соблазнительно изогнутый контур и слизать с мягкой, нежной кожи этот фейерверк вкусов. Эвен знает: Исака поведёт почти сразу, с первого же прикосновения. Он выдохнет рвано и разомкнёт губы, поддаваясь, и на языке его пиво будет горчить ещё сильнее, и даже дыхание Исака будет горьким на вкус. Но Эвен выпьет эту горечь до дна, вылижет дочиста, глотая вместе с тихими стонами. Заберёт себе, как забирает всё, что доставляет Исаку хоть малейшее беспокойство. Телефон в руке вибрирует, оповещая о входящем сообщении, и Эвен вздрагивает от неожиданности, пойманный врасплох. Исак опускает бутылку на расстеленное покрывало, с силой впечатывая стеклянное дно в смятую под покрывалом траву, и тягуче-длинным движением соскальзывает ладонью вниз по длинному горлышку прежде, чем отпустить окончательно. Эвен, может быть, и решил бы, что это злые шутки воображения, но нет. Исак всё ещё смотрит на него — разрумянившийся, полураздетый, с почти сползшим с затылка снэпбеком, — и во взгляде его напополам с желанием искрится немое веселье. Вспомнив о сообщении, Эвен опускает взгляд на экран телефона, несколько раз проводит по нему пальцем и спотыкается о первую же строчку в окне сообщения. «Ты же в курсе, что буквально трахаешь меня взглядом?» Эвен вскидывает взгляд на Исака, и тот улыбается в ответ — мягко, удовлетворённо и сыто. Не как после хорошего долгого секса, потому что после секса Исак может только тяжело и хрипло дышать, приходя в себя, и отключается практически сразу, если за окнами ночь. Так Исак улыбается, когда в очередной раз открывает для себя удивительную истину, — Эвен считает его красивым и не скрывает этого, Эвен любуется им каждую свободную минуту и не скрывает этого тоже. Неуверенность Исака в такие моменты тает быстрее, чем лёд на знойном летнем солнце. Эвен ждёт не дождётся момента, когда таять окажется нечему. Исак кивком указывает на телефон, и Эвен послушно возвращается к чтению, и чем ниже скользит его взгляд по скупым ровным строчкам, тем тяжелее даётся каждый новый вздох. Алкоголь делает Исака честнее, прямолинейнее, и все его желания как на ладони или — на экране мобильного телефона. Потому что напечатать сухие, скупые фразы гораздо легче, чем обронить их вслух или вывести карандашом на бумаге. Стандартные печатные буквы не предадут, не расскажут, как дрожали руки, и как заходилось в испуганном ритме сердце, не отразят в неровном почерке внутреннюю робость, не выдадут нервозность в срывающемся голосе. Исак им доверяет, этим равнодушным печатным буквам, и доверяет Эвену — всего себя, раз за разом. И от этой доверчивости у Эвена каждый раз перехватывает дыхание. Пластиковый корпус телефона, нагретый от долгой усердной работы, горячит пальцы, и Эвен, помедлив, убирает его в карман, оставив провокационное сообщение без ответа. Исак щурится с подозрением, но принимает правила игры и убирает телефон тоже — вслепую, со второй попытки нашарив расстёгнутый карман куртки. Эвен беззвучно смеётся над его очаровательной неловкостью и ловит на себе хмурый, насупленный взгляд, но всё это недовольство — показное. Исак хмурится, а сам облизывается снова и снова — размыкает потемневшие тонкие губы и торопливо обводит кончиком языка внутренний контур, оставляя на них подсыхающий влажный след. Эвен с удовольствием припал бы к этим губам своими, поймал ускользающий кончик языка и мягко и нежно всосал, погружая в томительный ласковый плен: «Не дразнись, малыш, я же не железный». Но Исак, разумеется, не дразнится, ни капельки. Губы у него в такую погоду почти всегда обветренные и обкусанные, а потому чуть шершавые наощупь, и облизывать их, смягчая измученную тонкую кожу, — уже привычка. Исак отказывается понимать, что делает только хуже, а Эвен… Эвен влюблён даже в эту едва различимую сеточку трещинок на его губах. Возвращается Юнас — засланный в магазин гонец, на лице которого отражены вся скорбь и печаль этого мира. Эвен усмехается и с улыбкой наблюдает, как оживляются друзья, едва заслышав заманчивый перезвон стекла в шуршащих пакетах. Юнас и Магнус встают на раздачу, и импровизированный праздничный стол на расстеленном на траве покрывале пополняется не только пивом, но и закусками к нему, а немногочисленным девушкам, засидевшимся допоздна, передают несколько бутылок вина. Воспользовавшись внезапным ажиотажем и — надо же — не вокруг своей персоны, Исак поднимается, отряхивает колени и с совершенно невозмутимым видом уходит в сторону аллеи, простирающейся метрах в десяти от выбранного ими места для пикника. Эвен провожает его насмешливым взглядом, оглядывается на суетящихся вокруг выпивки друзей и, сделав пару глотков сока прямо из пачки, поднимается следом. Затёкшие колени болезненно гудят, но, к счастью, не подгибаются, иначе было бы крайне неловко. Эвен аккуратно выбирается из полукруга грязной одноразовой посуды, пустых бутылок и не совсем пустых стаканов, подбирает брошенную на траве куртку и уходит в ту же сторону, где скрылся за низко свисающими ветвями Исак. Найти его не составляет труда: Исак прячется за широким стволом раскидистого дуба, небрежно прислонившись к нему спиной и листая входящие сообщения в телефоне. Ещё недавно жаловался, что поздравления сыплются только так, а мама и вовсе за день успела целую поэму прислать и не спешит останавливаться на достигнутом. Но это ворчание такое же показное, как и недовольство минутами ранее. Исак ценит всё это внимание гораздо сильнее, чем показывает, потому что ему есть, с чем сравнивать. Эвен задерживается в тени дерева на несколько лишних секунд, подбирается к Исаку осторожно, бесшумно, внимательно смотря под ноги, чтобы не наступить ненароком на ветку. Исак замечает его в последний момент, и приветственный поцелуй Эвена приходится не в щёку, а в искусанные, покрасневшие губы, — поцелуй короткий, совсем невинный, но Исаку хватает и этого, чтобы поплыть и блаженно прикрыть глаза. — Привет, — выдыхает Эвен, проскальзывая ладонью под полу куртки Исака и с разворота мягко вжимая его в дерево. Козырёк снэпбека цепляется за кору, и Исак стягивает его с головы, прежде чем обвить шею Эвена руками и притянуть его к себе для ещё одного поцелуя. Эвен поддаётся, послушно размыкая губы, и да, Исак на вкус — как пиво, рыба и приторно сладкий торт, и всё вместе сочетается не настолько ужасно, как могло бы показаться со стороны. Потому что Эвен чувствует только сладость этого поцелуя, да и ту слизывает с языка неторопливо и тщательно, заставляя Исака жалобно хныкать в ответ. Он отстраняется, когда становится нечем дышать, и Исак в его руках — безвольный, мягкий и податливый, а в его возмущённо распахнутых глазах играет золотистыми бликами свет зажигающихся вдоль аллеи фонарей. — Привет, — запоздало отзывается Исак немного хриплым голосом и тычется носом куда-то в щёку, довольно вздыхая. Эвен обнимает его за плечи, чувствуя, что Исака всё же немного ведёт от выпитого, и ласково треплет примятые снэпбеком волосы, приводя кудри в привычный взъерошенный вид. В груди разливается нечто тёплое, обволакивающее, затапливает изнутри, заполняет Эвена до краёв, и этому чувству сложно придумать название. Простое слово «любовь» не опишет его и на треть. — Какие планы? — в полголоса интересуется Эвен, прекрасно зная, что планы не изменились, но испытывая неконтролируемое желание подразнить вечно смущающегося Исака ещё немного. Исак вспыхивает как по команде, натягивает ему на голову свой снэпбек — козырьком вперёд и пониже на глаза — и глухо ворчит себе под нос что-то невнятное. Эвен смеётся и приподнимает козырёк свободной рукой: — Прости, малыш, я не расслышал. — Всё ты слышал, — бубнит Исак, отводя взгляд. И куда только делась вся прежняя бравада, с которой он дразнился каких-то десять минут назад? Осталась в отправленном сообщении, в наполненных двусмысленностью и желанием строчках? Но даже эти перепады настроения Эвен считает очаровательными, потому что всё это — настоящее, искреннее, и без этого Исак уже не Исак. Эвен ждёт, что Исак скажет что-нибудь ещё, но тот насуплено молчит и тепло дышит в ключицы, не отнимая сомкнутых на спине Эвена рук. В постепенно накрывающих парк сумерках фонари вдоль аллеи разгораются ярче, и льющийся сверху свет окрашивает волосы Исака в золотисто-жёлтый. Эвен путается пальцами в подсвеченных прядях, любуется мягкими завитками и касается губами спутанной чёлки, примятой наверх благодаря снэпбеку и забавно топорщившейся, едва прикрывая лоб. — Ладно-ладно, — сдаётся Эвен спустя минуту или две упрямого молчания, успокаивающе поглаживая Исака по разрумянившейся щеке. — Пойдём домой. Ты такой капризный, когда немного выпьешь, — просто ужас какой-то. — Я не пьян, — возражает Исак. — Конечно, нет, — соглашается Эвен, приобнимая его за плечи и утягивая из-под дерева на пустынную тихую аллею. Исак вжимается в его бок, цепляясь за талию под расстёгнутой джинсовой курткой, и мажет приоткрытыми губами по ямочке за ухом — целенаправленно, дразняще, задевая кожу тёплым дыханием. Эвен ёжится от мурашек по коже и ловит губы Исака своими, успокаивающе целуя. — Не на улице же, Исак, — мягко журит он. — Потерпи до дома. У Исака, несомненно, имеются возражения, — всегда имеются, просто из природной вредности, — но ни одно из них он не произносит вслух. Только вздыхает и тихо смеётся — то ли над собой, то ли над ситуацией в целом. — Мне так хорошо сейчас, — говорит он вдруг тихо. Так тихо, что Эвен едва различает слова, улавливая их смысл скорее интуитивно. А когда разбирает, что там бормочет Исак себе под нос, сердце в груди испуганно замирает, пропуская удар. — Спасибо. Эвен косится на него, но видит только взъерошенную кудрявую макушку и острый кончик носа, да чувствует тепло Исака всем телом. — За что? — спрашивает он с улыбкой. Исак останавливается, и Эвен останавливается вместе с ним. То тёплое и обволакивающее внутри него дрожит от предвкушения, и нет сомнений, что ему предстоит услышать нечто очень важное. Что-то, что ни в коем случае нельзя будет забывать, потому что Исак из тех, кто дважды такие вещи не повторяет, и на первую-то попытку с трудом набираясь храбрости. Поэтому Эвен не удивляется, когда Исак тянется к его лицу свободной рукой, обводит кончиками пальцев бровную дугу и накрывает щёку ладонью. — За то, что ты есть, — говорит Исак таким тоном, будто с маленьким ребёнком разговаривает и вынужден отвечать на крайне глупые вопросы с высоты своего очень взрослого роста. — За то, что выжил тогда, — продолжает он, и на секунду или две Эвен перестаёт дышать, вспоминая россыпь разноцветных капсул в ладони и пульсирующую боль в животе, вой сирены под окнами квартиры и холод чужих пальцев в горле. Исак гладит его по щеке, и Эвен смаргивает воспоминания точно наваждение, возвращаясь к реальности. — За то, что нашёл и выбрал меня, — говорит Исак, и голос его слегка дрожит, а сам он вдруг улыбается, — несмотря на то, что я совершенно ужасен в быту и уже дважды стирал белые футболки с бордовым худи. — Эвен смеётся и невольно расслабляется, видя ответное веселье во взгляде Исака. Расслабляется настолько, что последние его слова выбивают почву у Эвена из-под ног. — Спасибо, что любишь меня. — Исак… — беспомощно выдыхает Эвен, накрывая его ладонь своей. Пальцы у Исака тоже дрожат, и Эвен переплетает их со своими в безмолвной поддержке и одобрении: «Всё хорошо, мне важно всё, что ты хотел бы сказать». Хочется обнять крепко-крепко и держать так всю жизнь — рядом, чувствуя тепло кожи и ритм дыхания, слушая ровное сердцебиение. И после сказанного Исаком Эвен осторожно, с привычной робостью, но всё же позволяет себе поверить, что это возможно: быть рядом всегда, всю жизнь, какой бы срок им ни был отмерен, и любить так сильно, чтобы однажды до глупого, ещё такого маленького Исака дошло, что за любовь не благодарят. Любовь — это не привилегия, не чудесный дар и не чёртов джекпот, выпадающий только избранным. И нет никаких избранных. Быть любимыми заслуживают все, какими бы недостойными они себя не считали. Даже такие, как Эвен, изначально бракованные, кому-то да нужны, — тому самому единственному человеку, который сумеет принять и полюбить в них не только хорошее, но и плохое. Как вообще может Исак, сумевший сделать, как казалось когда-то Эвену, невозможное, считать, что любовь к нему — это чудо? — Ты потрясающий, — совершенно искренне говорит Эвен, обнимая Исака крепче, вжимаясь губами в горячий висок. — Ты пока этого не понимаешь, но ты потрясающий. — А ты жуткий льстец, — смеётся Исак в ответ, впрочем, не возражая против медвежьих объятий и не предпринимая попыток освободиться. Он выглядит счастливым, по-настоящему счастливым сейчас, и Эвену нравится думать, что это — его заслуга, и никто другой не справился бы лучше. Потому что отвращение к себе — оно пока ещё не ушло насовсем. Засело где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке души, и подтачивает её потихоньку, пускает трещинки сомнений по хрупкой поверхности. Исак не понимает, что его можно любить просто так, за то, какой он есть. Эвен не понимает, за что вообще его можно любить, — с миром, выкрашенным в чёрно-белые цвета, и россыпью цветных таблеток на сером столе. Это умом Эвен понимает, что так нельзя. Только депрессии всё равно, депрессия раз за разом откапывает в нём самое порочное, мерзкое и грязное и выворачивает наружу, демонстрируя окружающим прогнившее нутро. Выворачивает — и перевирает все самые потайные мысли Эвена так, что он сам себя не узнаёт. Куда уж там Исаку. «Мне это и не нужно, — сказал он однажды, когда Эвен балансировал на грани падения в депрессивный период, и у них состоялся непростой разговор о том, чего стоит ждать от предстоящих недель и к чему готовиться. — Я знаю тебя, Эвен. Я знаю тебя. И знаю, чему верить, а чему — нет. Не недооценивай меня. Ты будешь в порядке, я гарантирую это». Депрессия тогда обошла стороной, будто испугалась такой нелогичной решительности в своём юном и неопытном противнике, и Эвен подумал, что верить в Исака так же легко, как и любить его. — Пойдём домой, — повторяет Эвен, поглаживая Исака по плечу. С наступлением темноты воздух заметно свежеет, и выпитое недавно пиво уже не греет так хорошо, как прежде. Объятия греют лучше, и Эвен притягивает Исака ближе, с трудом сдерживая желание дотянуться до язычка молнии и застегнуть распахнутую настежь куртку. Останавливает себя только потому, что Исак сразу начнёт ворчать и возмущаться, и домой они попадут ещё позже, чем хотелось бы. Они покидают парк медленным, прогулочным шагом, и мягкий полумрак, сползающий с густой листвы деревьев, укрывает их с головой точно одеялом, окрашивает всё вокруг в невыразительные тёмно-серые тона. Исака слегка клонит в сон, и большую часть пути он проходит с полуприкрытыми глазами, полностью доверяясь Эвену и его чувству направления, — только ноги переставляет, да цепляется за куртку с двух сторон, чтобы не сползти на асфальт. — И это называется «не пьян»? — тихо смеётся Эвен, перемещая руку с плеч Исака на его талию, — для надёжности. — Именно, — фыркает Исак и с несчастным вздохом тычется носом ему в щёку. — Я просто устал. Занятия, телефонные разговоры, вечеринка… Никогда бы не подумал, что однажды устану, просто распивая пиво с друзьями. Слишком много людей. Эвен понимающе кивает, слегка отстраняется и целует Исака в висок: — Скоро будем дома. Исак согласно вздыхает и жмётся ближе. Его потребность в тактильном контакте сродни наркотической зависимости: выросла на комплексе «брошенного» ребёнка и пустила корни так глубоко, что не выкорчевать ничем. Эвен и не пытается. Ему нравится быть тем самым личным пространством, в котором так остро нуждается Исак каждую минуту своей жизни. И видеть, как смущается своей зависимости Исак, находясь в компании друзей, — нравится тоже. Может быть, именно поэтому Эвен совсем не ревнует, когда Исак обнимается с Юнасом или с напускным страданием на лице терпит щедрые похлопывание по спине от Магнуса. Он понимает, что это очень важно Исаку, необходимо как воздух — чувствовать себя нужным не только Эвену, чувствовать себя полноценной личностью, а не лишней неудобной деталью в чужой жизни. Достав свободной рукой телефон, Эвен звонит в службу такси и вызывает машину прямо к выходу из парка: добираться до дома пешком — не предел их желаний на эту ночь, а общественный транспорт в такое позднее время почти не ходит. Немного уставшая, судя по голосу, но дружелюбная девушка-оператор сообщает, что машина подъедет через восемь-десять минут, и желает доброй ночи. Эвен делает ни к чему не обязывающий, но приятный для ночующей на работе девушки комплимент её голосу и тут же получает болезненный тычок под рёбра. Исак с напускным раздражением закатывает глаза: — Не флиртуй с девушками по телефону, когда обнимаешься со своим парнем. Эвен беззвучно смеётся, благодарит девушку за помощь и прощается с ней — неторопливо, под неусыпным ревнивым взором Исака, улыбаясь ему со всей нежностью, на какую только способен: «Я никогда не дам тебе повода усомниться в себе. Я слишком сильно люблю тебя». Под этим взглядом Исак странно тушуется и улыбается как-то совсем иначе, неловко-смущённо, невыразительно, и с преувеличенным интересом разглядывает мерцающие вдали вывески магазинов на улице в конце аллеи. Эвен прячет телефон обратно в карман и бездумно проводит пальцами по мягким кудрявым прядям у виска. Исак расслабленно выдыхает. — Что? — спрашивает Эвен. Но Исак только качает головой и тянет его дальше по аллее, и сна у него, судя по всему, уже ни в одном глазу, — только лёгкая усталость в походке и сутулых плечах. Они выходят из парка как раз к тому моменту, как загораются последние фонари, и аккуратно постриженные кусты по обе стороны от аллеи заливает рассеянный золотистый свет. На улице многолюдно почти как днём: ночь только-только вступила в свои права, и молодёжь пока не спешит по домам, потому что лето — время кутить до утра вне зависимости от планов на следующий день. Машины ещё нет. Эвен оглядывается по сторонам, но поблизости ни одной лавочки, если только не возвращаться в парк, и они с Исаком просто останавливаются прямо у низкого ограждения, отделяющего территорию парка от улицы. Исак ёжится от холода, но куртку упрямо не застёгивает, и Эвен со вздохом обнимает его со спины, кутая в распахнутые полы своей джинсовки. — Боже, — смеётся Исак, вжимаясь затылком в его плечо. — Ты откуда вообще такой? С какой планеты? Эвен невинно пожимает плечами и обнимает его крепче, сцепляя руки на равномерно вздымающейся груди. Исак играючи пробегается пальцами по тыльной стороне его ладоней, поглаживает слегка заострённые костяшки, ласкает нежную кожу между пальцами. Будь Эвен большим ленивым котом, непременно бы заурчал от удовольствия, — настолько эти прикосновения приятны. Потому что Исак такой только рядом с Эвеном — спокойный, уютный, домашний, немного капризный и изнеженный лаской и вниманием, но бесконечно заботливый и внимательный. Никто больше не знает такого Исака — это его, Эвена, привилегия. Такси подъезжает через пару минут. За рулём грузный хмурый мужчина лет сорока, и что-то в его взгляде не нравится Эвену с первой же секунды. Он пропускает Исака на заднее сидение и садится рядом, а сердце в груди стучит набатом: «что-то не так». И точно. Таксист наблюдает за ними в зеркало заднего вида, хмурится ещё сильнее и поджимает губы, наблюдая, как Исак приваливается к Эвену боком и пристраивает голову на его плече, чтобы продремать все двадцать минут дороги. И, кажется, самое время валить из машины и вызывать другое такси, потому что не хочется повторения дневного инцидента, но таксист вдруг качает головой и переводит взгляд на дорогу. — Куда вам? — спрашивает равнодушно. Эвен с едва заметным облегчением выдыхает, диктует адрес, и всю дорогу до дома в салоне машины царит немного напряжённая тишина, нарушаемая лишь сопением Исака на ухо и его шуршащей вознёй. Эвен придерживает его за плечи, чтобы не сползал, и смотрит в окно, изредка поглядывая на таксиста — просто на всякий случай. Но ничего не происходит. Через отмеренные двадцать минут такси останавливается у подъезда их дома, а на щеке у проснувшегося Исака — след от шва на куртке. Эвен честно старается не смеяться и даже ухитряется сохранять серьёзный вид, пока расплачивается с таксистом, но как только машина скрывается за углом дома, он смеётся в голос, не чувствуя ни капли вины перед сверлящим его раздражённым взглядом Исаком. Исак дуется ровно двенадцать шагов — от дороги до двери подъезда — и моментально теряет весь свой запал, едва они с Эвеном оказываются по ту сторону двери, в непроглядном мраке узкой лестничной площадки, в прохладе кирпичных стен. Эвен целует его наощупь, промахивается, и смазанное прикосновение губ приходится на острую линию челюсти. — Мазила, — смеётся Исак приглушённо, а сам зарывается в его волосы и тянет на себя, будто подсказывая: «Вот он я, видишь, попробуй ещё раз». И целует тоже сам — уже правильно, как надо, проскальзывая горячим языком между губами, ласкаясь неторопливо и нежно. За закрытыми дверями можно, здесь никто не ткнёт пальцем и не осудит. Здесь только они двое, и тягучее, копившееся весь день желание, подпитанное невозможностью прикасаться друг к другу так часто и откровенно, как хотелось бы. А в Исаке ещё и тонна нерастраченной любви, что плещется в нём — Эвен знает — с того момента, как он посмотрел свой подарок. Этажом выше хлопает дверь одной из квартир, и Исак со вздохом отстраняется. Тьма вокруг понемногу рассеивается, глаза привыкают к ней, и Эвен уже может видеть его пьяный, затуманенный взгляд с расширенными зрачками. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы с уверенностью сказать, что Исак влюблён. Когда он смотрит украдкой, наивно считая, что делает это незаметно, его взгляды — сама нежность, само солнце, обращённое только на Эвена. Каждую минуту, что им удаётся провести вдвоём, наедине, Исак смущён и неловок и неуклюже пытается прятать всё это за напускной уверенностью в себе. Под прикосновениями Эвена, будь то самый первый их поцелуй или же один из тех, которым Эвен давно потерял счёт, или простое переплетение пальцев, или даже лёгкое объятие, — под каждым из них Исак дрожит и плавится, забывает, как дышать. Эвен говорит «я люблю тебя» постоянно, потому что Исак нуждается в этом точно так же, как и в крепких ночных объятиях, ленивых утренних поцелуях и бессмысленных дневных сообщениях в часы долгой разлуки. И Эвену нет нужды слышать «я люблю тебя» в ответ, потому что весь Исак в каждом своём жесте, взгляде и даже простом движения — безмолвная ода любви к Эвену. Исак всегда такой искренний во всём, что касается Эвена, что это даже немного пугает. Его обезоруживающая честность не оставляет места сомнениям, и маленький червячок страха всё же периодически подтачивает уверенность Эвена изнутри. Страха однажды понять — не услышать даже, а догадаться самостоятельно, уловить тот угасающий свет во взглядах, ту неловкую неуютную дрожь в объятиях, — что Исак разлюбил. Эвену кажется, это просто убьёт его: он просто останется там, где Исак его оставит, и, не найдя в себе сил двигаться дальше, умрёт от холода и одиночества. Иногда Эвен видит это во сне. В полумраке и тишине, поглощающих всё, что могло бы вдохнуть в безымянное место хоть каплю жизни, Исак уходит — беззвучной поступью по утопающему во тьме полу, не оборачиваясь, не произнося ни слова. Но Эвен слышит у себя в голове его отчаянные «Я устал», «Я так больше не могу», «Я задыхаюсь рядом с тобой», «Я теряю себя», и не находит в себе сил попросить Исака остаться. Пустота окутывает Эвена плотной, густой вуалью, запечатывает его в прочный кокон страхов и сожаления, и ему остаётся лишь смотреть, как тьма забирает Исака себе. В такие ночи Эвен просыпается в холодном поту и крепко обнимает Исака до самого утра, вдыхая осевший на мягких кудрявых прядях запах шампуня и обжигая пальцы теплом обнажённого, доверчиво расслабленного тела. Эвен не рассказывает об этих снах, потому что однажды, в самом начале отношений Исак взял с него обещание: верить в него, несмотря ни на что. И Эвен не смеет оскорблять все те невероятные усилия, что Исак прикладывает буквально каждый божий день, чтобы сделать его жизнь чуточку лучше. Глухие шаги вниз по лестнице окончательно разрушают робкую интимность момента. Исак переплетает пальцы Эвена со своими и тянет его за собой. Они неторопливо поднимаются вверх по ступеням, и когда мимо проскальзывает высокий, едва различимый в тени лестничной клетки силуэт, пальцы Исака сжимаются особенно крепко. Должно быть, неприятный дневной эпизод с незнакомцем на улице всё ещё не отпускает его. Эвен осторожно поглаживает его по руке — большим пальцем по тыльной стороне ладони, — и Исак расслабляется, а пальцы его сжимают пальцы Эвена почти нежно: «Всё хорошо?» — «Всё замечательно». У входной двери они неуклюже топчутся минут пять, потому что экземпляр ключей Эвена остался в рюкзаке, а сам рюкзак — в парке, на траве возле праздничного «стола». Исак долго смеётся, сквозь всхлипы пытаясь отпустить пошлую шуточку о причинах такой забывчивости, и даже наигранно суровый насупленный взгляд Эвена его не останавливает. В конце-концов Эвен не выдерживает абсурдности ситуации, и они хохочут уже вместе, полушёпотом, опасаясь потревожить пожилую соседку. Они хохочут всё то время, что Исак ищет в карманах джинс и куртки свои ключи и сражается с замком, не поддающимся трясущимся от смеха рукам. И только в тёмной прихожей, сталкиваясь в узком коридорчике и спотыкаясь о разбросанную по полу обувь, они затихают. Эвен прислоняется к двери, наблюдая за Исаком, небрежно стягивающим кроссовки самым варварским способом — наступая на задники. В квартире тихо: слышно только приглушённое тиканье часов из кухни и скрип подошв по полу, когда Исак ногой сдвигает кроссовки в сторону. А ещё — сдвоенное дыхание, спокойное и ровное. Исак стягивает с головы Эвена свой снэпбек, вешает его на один из гвоздей, торчащих в стене рядком, и подходит вплотную. Он ловит на губах Эвена прерывистый трепещущий вдох, и поцелуй столь короткий и мимолётный, что Эвен едва успевает распробовать губы Исака на вкус, едва дотрагивается до них кончиком языка. Это особенный поцелуй. Один из тех, которыми Исак просит безмолвно: «Люби меня. Сегодня мне это нужно», потому что ему не хватает ни храбрости, ни уверенности в себе, чтобы произнести это вслух. Эвен знает, как это страшно — обнажать перед другим человеком не только тело, но и душу, — и такая искренняя доверчивость Исака сводит его с ума. — Набери ванну, — просит Исак, едва касаясь прохладным кончиком носа его щеки. От его тихого, вкрадчивого и нежного голоса — мурашки по коже и слабеют колени, и Эвен искренне радуется, что за спиной надёжная опора в виде двери. — И жди меня там. Его тёплый вздох на губах — как обещание. Исак уходит, растворяясь в густых тенях погружённой во мрак комнаты, чем-то шуршит и показывается вновь. Льющийся из открытого окна тусклый свет фонарей окутывает его силуэт мягким золотистым сиянием — совсем как тогда, в парке, — и у Эвена перехватывает дыхание. О господи, он так чертовски сильно влюблён, что находит красивым даже то, как неуклюже Исак стягивает с плеч куртку, запутавшись в рукаве и выронив телефон на пол. Эвен смеётся беззвучно — над собой, над Исаком, — и чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Всё правильно. Всё так, как и должно быть. Место Эвена здесь, в этой маленькой съёмной квартире с тесными комнатами, рядом с ворчливым и капризным мальчиком, любящим его так сильно, как никто другой не сумел бы. Исак, наконец, справляется с курткой, отбрасывает её на спинку стула и стягивает через голову футболку. Эвен скользит жадным, ласкающим взглядом по подтянутому животу, гладкой груди и маленьким, твёрдым соскам, и отталкивается от двери. Но идёт не в залитую светом фонарей комнату, а в ванную, как и попросил Исак. В тесной комнатке, где и не развернуться-то толком, умещаются только ванна, туалет, раковина и узкая стиральная машина, с трудом вписавшаяся в угол и слегка выдающаяся в проход. Эвен крутит вентили подрагивающими от долгого, томительного возбуждения пальцами, регулирует температуру воды и оставляет её литься в маловатую для двоих, но всё же достаточно вместительную ванну. Одежду, насквозь пропахшую пивом и сигаретным дымом, Эвен стягивает и забрасывает в стиральную машину. Время, растраченное на ожидание, тянется, словно резина. Вода набирается медленно. Эвен садится на борт ванны и лениво ведёт кончиками пальцев по водной глади, пуская по ней неторопливые волны. Вода обволакивает пальцы тягуче и мягко, щиплет жаром чувствительную кожу, и вверх по ладони растекается приятное уютное тепло. Эвен остаётся в таком положении до тех пор, пока вода не достигает необходимой отметки: несколько секунд промедления — и она польётся через край, если уместиться в ванне вдвоём. Закрутив вентили, Эвен с наслаждением погружается в горячую воду и не без труда пристраивает в тесной ванне свои бесконечно длинные ноги — проверенным методом, согнув их в коленях и прижав к прохладным у самых краёв бортам. Вода расслабляет уставшее за день тело, и Эвен откровенно кайфует от эфемерного чувства невесомости, что окутывает его со всех сторон. Он прикрывает глаза и сползает чуть ниже, погружаясь в воду по самый подбородок, дышит медленно и глубоко и улыбается, едва заслышав шлёпанье босых ног по полу. Когда Исак заходит в слегка затянутую парной дымкой ванную, из одежды на нём только старая футболка Эвена, мятая и растянутая. Она и ему самому-то велика, потому что покупалась заведомо на пару размеров больше и предназначалась для дома. Исак же в ней просто тонет — не достаёт ни роста, ни ширины плеч, — и ткань едва прикрывает его худые, крепкие бёдра. Исак склоняется над стиральной машиной, запихивая в неё и свои вещи, и старое постельное бельё, и от того, как он привстаёт на носочки, утрамбовывая вещи поглубже, футболка сзади слегка приподнимается, обнажая соблазнительные округлости подтянутых ягодиц. Эвен и сам приподнимается — из воды, чтобы видеть лучше, — и безбожно палится за этим занятием, когда Исак бросает на него насмешливый взгляд через плечо. Исак будто нарочно мучительно долго возится с кнопками на приборной панели, выставляя нужный режим, и Эвен чувствует себя пойманной на крючок рыбой, что беспомощно трепыхается, вздёрнутая в воздух, но лишь глубже насаживается на остриё. Его взгляд упрямо цепляется за аккуратные босые ступни, за твёрдые икры и очаровательные ямочки на коленных сгибах, за крепкие бёдра с отчётливо проступающей под кожей напряжённой линией мышц. И когда Исак, наконец, нажимает на «старт» и отходит от стиральной машины, зябко переступая ногами по прохладному полу, Эвен вынужденно признает, что даже его острые, худые колени — словно произведение искусства. — Боже, — смеётся Исак и стыдливо прячет лицо в ладонях. Даже спустя полгода отношений для него такое неприкрытое любование Эвена — как нечто совершенно запредельное и невероятное. Эвен мысленно клянётся себе когда-нибудь обязательно найти правильные, нужные слова и донести до Исака, насколько же он восхитительно красив. — Не смотри так, пожалуйста, — просит Исак приглушённо. — Как? — с любопытством уточняет Эвен, прекрасно зная, что Исак постесняется ответить честно. Он медленно, чтобы не расплескать воду, придвигается к внешнему борту и, опёршись на него, протягивает Исаку руку: — Иди сюда. Исак недоверчиво смотрит на него сквозь пальцы, вздыхает, подходит ближе и тянется к футболке, чтобы снять её, но Эвен дотрагивается до его руки и качает головой. Он слегка отодвигается, оставляя больше свободного пространства, и Исак неуверенно садится на край ванны. Он неловко ёрзает, пытаясь занять хотя бы относительно удобное положение, и в конце-концов устраивается так, что узкий борт ванны впивается в его обнажённое бедро и ягодицу, и Эвену с его позиции открывается воистину потрясающий вид. — И что дальше? — ворчит Исак и снова ёрзает. Ему очевидно неудобно, и Эвен чувствует лёгкий укол вины за свой маленький каприз, но не настолько ощутимый, чтобы отступиться от первоначального плана. — Эвен? Вместо ответа Эвен привстаёт в воде и, склонившись над Исаком, оставляет короткий, влажный поцелуй на его колене. Исак вздрагивает и как-то жалобно выдыхает, но не произносит ни слова. Лишь слегка откидывается назад, на стену за своей спиной, и вцепляется в находящуюся в шаговой доступности раковину, чтобы удержать равновесие. Эвен улыбается и ведёт губами вверх по бедру, оставляя на коже горящий след из поцелуев. Мешает смятая ткань футболки, и Эвен слегка сдвигает её в сторону, чтобы припасть губами к нежной коже на сгибе бедра, провести по ней языком и почувствовать солоноватый вкус. Исак под его лаской содрогается, начинает дышать чуть громче, и, если присмотреться, можно различить, как сокращаются под футболкой напряжённые мышцы живота. В контексте ситуации футболка Эвену нравиться перестаёт, и он избавляется от неё сам. Исак с готовностью поднимает руки и всячески содействует, и вскоре футболка растекается тряпичной лужицей по полу, а сам Исак, обнажённый и раскрасневшийся, застывает в нерешительности, не зная, куда себя деть. Эвен оставляет короткий, ленивый поцелуй на его животе, ныряет языком во впадинку пупка, вылизывая изнутри, и Исак срывается на тихий стон и млеет под лаской. Так млеет, что бессознательно съезжает ниже по борту и в конце-концов, потеряв равновесие, падает в ванну, прямо на не ожидавшего такого подвоха Эвена. В результате поднятого в рамках ванны маленького цунами часть воды выплёскивается на пол, а сам Эвен оказывается придавленным ко дну крепкой задницей Исака, чьи ноги болтаются за пределами ванны и презабавно торчат ступнями вверх. Исак хохочет — немного истерично и пьяно, — и беспомощно барахтается на Эвене, пытаясь исправить положение. — Самое ценное отдавишь! — смеётся Эвен, пытаясь вылезти из-под Исака так, чтобы не расплескать ещё больше воды. — Боже! Испортил такой момент! — Прости, — выдавливает Исак, задыхаясь от смеха и ни капельки не помогая Эвену в его манипуляциях. — Я не нарочно! — Ещё бы ты нарочно! — возмущается Эвен. С большим трудом ему всё же удаётся высвободить одну ногу из-под Исака, и тот проваливается в образовавшееся между коленями Эвена углубление. В воде вздымается очередная волна, но за пределы ванны не выплёскивается, и это можно считать маленькой победой. Эвен отползает к стене и, почувствовав опору за спиной, обнимает Исака поперёк груди и тянет на себя, помогая затащить в ванну свешенные с борта ноги. Спустя пару минут неловкой возни и смешков они в конце-концов устраиваются так, как привыкли принимать ванну вместе: Исак сидит меж разведённых коленей Эвена, откинувшись на его спину и плечо, и тяжело дышит, раззадоренный этой суетливой вознёй. — Футболка намокла, — ворчит он недовольно и оглядывается на Эвена через плечо. — А всё ты виноват! — Тебе она не понадобится, — заверяет Эвен и ловит губами край раскрасневшегося уха, оставляя на нём мягкий поцелуй. Исак прикрывает глаза и отклоняется немного в бок, облизывает сухие губы. Эвен улыбается этой безмолвной просьбе, но не спешит её исполнять: дразнится, обводит ухо кончиком языка, щекочет изнутри, срывая с губ Исака смущённый смешок. Когда Эвен осторожно смыкает зубы на мягкой мочке, дыхание Исака слегка сбивается, и подрагивают опущенные веки. Уши — ещё одно его слабое место. Эвен однажды немного увлёкся, экспериментируя с тем, насколько и где Исаку приятнее, и тот кончил без рук, удивив их обоих. Но сегодня — особый случай. Сегодня Эвен осторожничает, ласкает неторопливо, даже чуть лениво, растягивая удовольствие по максимуму, и Исак под прикосновениями его губ и языка постепенно плавится, растекается по его груди, расслабленно откидывая голову на его плечо. Когда Эвен целует ямочку за ухом и проводит по ней языком, Исак стонет — едва слышно, с придыханием, — и слегка прогибается в спине. Эвен успокаивающе поглаживает под водой ладонью его напряжённый живот, целует нежно, почти невесомо и скользит губами вниз по плавному изгибу шеи. Под горячей, влажной от воды кожей трепетно бьётся жилка, и Эвен ловит её учащённый ритм на кончик языка, пробует постепенно накрывающее Исака возбуждение на вкус. — Эвен, — выдыхает Исак, оборачиваясь к нему, вжимаясь спиной в его грудь, и взгляд, брошенный им из-под полуопущенных век, — глубокое чёрное море без дна и края. Эвен окунается в него с головой, словно в омут, и накрывает призывно приоткрытые губы Исака своими. Исак блаженно стонет, цепляется пальцами за его шею и оставляет на коже неосторожные следы от соскальзывающих по ней коротких ногтей, и Эвену не больно ни капли. Каждый след, оставленный Исаком на его теле, — как доказательство реальности происходящего, как подтверждение принадлежности и собственной значимости. Когда Исак ненавязчиво, но уверенно перехватывает инициативу и неторопливо и нежно вылизывает рот Эвена изнутри, оставляя на его шее отпечатки от крепко впивающихся в кожу пальцев, Эвен забывается и теряет контроль. Желание делать всё медленно и неторопливо растворяется в ласковом переплетении языков, в лёгком покачивании воды вокруг подрагивающего и сладко, требовательно стонущего в поцелуи Исака. Эвен проскальзывает руками под его руки и с нажимом ведёт ладонями вниз от груди по плоскому твёрдому животу. Исак захлёбывается стоном и разрывает поцелуй, вжимается носом в шею Эвена, дышит жадно и глубоко, хватая ртом распаренный воздух. Он так прекрасен сейчас — возбуждённый, расслабленный и доверчиво прижимающийся всем телом, — что Эвену кажется, он может кончить прямо так, просто лаская Исака и наблюдая за его реакцией. И Эвен скользит ладонями ниже, под воду, не видя сквозь расплывчатую парную завесу, но чувствуя под кончиками пальцев крепко прижимающийся к животу Исака твёрдый член. Исак жалобно хнычет и приподнимает бёдра навстречу его рукам, умоляя без слов. Он весь растрёпанный, влажные пряди липнут ко лбу и вискам, а губы раскраснелись от долгих, крепких поцелуев, и слегка припухли. Эвен целует их вскользь, мягко кусая за нижнюю, и обхватывает член Исака ладонью — у самого основания, слегка пережимая и ласково оглаживая большим пальцем проступающую под тонкой кожей венку. — Боже, — стонет Исак в его губы и жмурится, на плотно сомкнутых ресницах проступает влага. Он слепо шарит перед собой свободной рукой, пытаясь пристроить её хоть куда-нибудь, и, в конце концов, опирается на возвышающееся над водой колено Эвена. «Американские горки» последних полутора часов дают о себе знать: Исак так быстро возбуждается и так жаждет поскорее кончить, что ещё немного — и начнёт умолять. Эвен распознаёт это состояние без труда — по прерывистым коротким вздохам, по нервно сокращающимся мышцам живота, по дрожи опущенных век. Исак отчётливо перевозбуждён, измотан долгим предвкушением и балансирует на острой грани удовольствия, готовый сорваться вниз в любую секунду. — Блять, Эвен, — выдыхает Исак и притягивает Эвена за шею ближе к себе, мажет по его губам торопливым просящим поцелуем. Он вообще очень жаден до ласк практически с первых дней, как они с Эвеном вместе, и с трепетной чувственностью впитывает каждое прикосновение к своему телу, каждый поцелуй на губах, каждый нежный влюблённый взгляд. Эвен с радостью осыпает его всем вышеперечисленным и ничего не просит взамен. Ему нравится любить Исака, нравится доставлять ему удовольствие и видеть, как он дрожит и тает в любви и ласке. Иногда Эвену кажется, что Исака просто невозможно не любить, потому что весь он — как идеальный белоснежный холст, жаждущий прикосновений кисти в руках умелого и вдохновлённого его чистотой художника. Эвен целует Исака во взмокший висок, крепко обнимает поперёк груди и начинает надрачивать ему — неторопливо, вдумчиво, превращая каждое скольжение ладони по нежной и мягкой коже члена в целое искусство. Исак вжимается затылком в его плечо, закатывает глаза, стонет вымученно, с придыханием, и растворяется в накатывающем волнами удовольствии. И вот оно — то, чего Эвен так трепетно ждёт: Исак умоляет. — Пожалуйста, — стонет он беспомощно и жалобно, полностью подчиняясь рукам Эвена на своём теле и отпуская последние капли контроля над собой. Его пальцы больно впиваются в колено и шею, приоткрытые губы так и манят обвести языком их соблазнительный алый контур, а по щекам и ушам растекается лихорадочный румянец возбуждения. Эвен чуть ускоряет движения ладонью, сжимая член крепче, аккуратно и нежно обводит большим пальцем чувствительную к прикосновениям головку. Его собственный член тесно зажат между спиной Исака и животом, и всякий раз, когда Исак дрожит и ёрзает и захлёбывается очередным стоном, Эвен приглушённо стонет вслед за ним. В конце концов, даже их общие стоны тоже находят свой ритм — тягучий и частый, идеально совпадающий с движениями руки. Когда Эвен, не удержавшись, смыкает зубы на краешке уха и мягко покусывает его, Исак срывается на фальцет и вжимается в Эвена так сильно, что буквально впечатывает его спиной в нагревшуюся от контакта с кожей стену. Связь с реальностью теряется окончательно, и Исак превращается в подрагивающее, тающее в руках Эвена желе, мягкое и податливое под всеми его прикосновениями. Дрожь нарастает, Исак срывается пальцами вниз по ключицам Эвена, оставляет на них алеющие следы от ногтей и беспомощно, до побелевших костяшек цепляется за борт ванны. — Эвен, — зовёт Исак срывающимся, чуть хриплым от стонов голосом. — Я сейчас… — с его губ срывается судорожный вздох, Исак хаотично подаётся бёдрами вверх, догоняя подступающий оргазм. — Блять… Эвен! Его скручивает болезненной, напряжённой дугой, и Эвен прижимает изломанное оргазмом тело крепче к себе, чувствуя накрывшей грудь ладонью бешеное, лихорадочное сердцебиение. Исак захлёбывается стоном и сжимает колено Эвена так сильно, что в ямочке под ним, там, куда впивается один из пальцев, ногу простреливает лёгкой болью. Эвен ещё пару раз проводит ладонью по медленно обмякающему члену — с нажимом, выдавливая из него остатки спермы, и уже мягче оглаживает сверху вниз, до самых яичек. И только когда Исак протестующе мычит и вяло пытается оттолкнуть его руку, Эвен послушно убирает её, позволяя воде смыть с ладони белёсые потёки. Несколько долгих минут они проводят в тишине, нарушаемой лишь тихим гудением работающей стиральной машины. Исак расслабленно обмякает в объятиях Эвена, прикрывает глаза и медленно выравнивает сбившееся дыхание, то и дело неосознанно облизывая зацелованные губы. Эвен так и не кончил, но собственное возбуждение пока ещё не столь острое и не причиняет ему дискомфорт — скорее приятно тянет внизу живота и успешно подогревается одним лишь видом обнажённого Исака, удовлетворённого и тесно жмущегося к Эвену всем телом. — Ты как? — тихо спрашивает Эвен, первым нарушая эту уютную тишину. От густого пара запотели плитка и зеркало, и становится немного трудно дышать, но вода уже остывает. Ещё немного — и пора вылезать. Исак хрипло смеётся и ласково поглаживает колено Эвена, выводя на нём пальцем нечто, отдалённо похожее на букву. Эвен щурится, пытаясь понять, на какую именно, но пар застилает глаза и лишает мир вокруг привычноё чёткости. Он как раз собирается спросить вслух, потому что любопытство — штука упрямая, но Исак вдруг слегка ёрзает спиной по его груди и, конечно же, трётся поясницей о его слегка обмякший член. — Ты не кончил, — озвучивает он очевидное, оборачиваясь к Эвену, и тянется к его члену рукой, чтобы помочь. И, разумеется, возмущённо ворчит, когда его руку перехватывают, не позволяя добраться до цели: — Ну что ещё? — Ещё успеешь, — обещает ему Эвен, вкладывая в свои слова столько неприкрытой двусмысленности, что Исак тут же заливается предательским румянцем. — Боже, — смеётся Эвен. — Ты такой очаровательный. Я только что дрочил тебе, а ты всё ещё смущаешься! — Это не одно и то же! — возмущается Исак и высвобождает запястье из мягкой хватки Эвена, чтобы скрестить руки на груди с самым оскорблённым видом, на какой только способен, сидя голышом в ванне со своим парнем. Каждый раз, когда Исак вытворяет нечто настолько нелепое и милое одновременно, Эвену кажется, что он влюбляется в этого потрясающего мальчика ещё сильнее. — Ты же знаешь, как меня это бесит, и всё равно продолжаешь так делать. Тебе просто нравится смущать меня, да? Он впивается в Эвена взглядом, полным осуждения и ожидания одновременно, и боже, всё это — эта надменная поза, эти сцепленные в защитном жесте руки и эта нелепая обвинительная речь, — настолько смешно, нелепо и мило, что у Эвена на мгновение перехватывает дыхание от осознания, насколько же сильно и безнадёжно он влюблён. Исак — его всё. Эвен любит его всего от кончиков солнечных завитков волос до кончиков пальцев на ногах. Любит его несвойственную столь юному возрасту мудрость и то, как потрясающе нежность вплетается в грубую манеру речи Исака, когда слова его обращены к Эвену. — Я люблю тебя, — говорит Эвен — неожиданно даже для самого себя. Исак, стушевавшись, опускает взгляд и сцепляет руки крепче, словно и правда пытается спрятаться от этих слов в своём защитном коконе. Но Эвен мягко и настойчиво разводит его руки в стороны и обнимает Исака, накрывая ладонями угловатые лопатки. — Я люблю тебя, — повторяет он уже увереннее, касаясь губами разрумянившейся щеки. — Люблю всё в тебе. И то, как ты смущаешься, — тоже. Никогда не сомневайся в этом, хорошо? Исак опускает голову ещё ниже, и кончики его ушей алеют так ярко, что ярче — только его же губы после долгих, томительных поцелуев. Эвен приподнимается и целует Исака в покрасневшее ухо — осторожно и мягко, давая понять, что слов не нужно, он всё видит и так, — и Исак обнимает его свободной, не зажатой меж их телами рукой, впиваясь пальцами в спину чуть ниже лопатки. — С днём рождения, — говорит Эвен ему на ухо. — Спасибо, что появился на свет. Исак страдальчески стонет и прячет лицо у него на груди. — Ты невозможный романтичный придурок, — бормочет он едва слышно, и голос его заметно дрожит — так, будто Исак вот-вот расплачется. Эвен мягко смеётся в ответ, потому что да, влюблённый, и да, совершенно точно придурок, ведь его едва ли не каждый божий день тянет творить какие-нибудь нелепые романтичные глупости, при виде которых Исак всегда сначала улыбается и только после — ворчит и жалуется. Прямо как сейчас. Они сидят так ещё какое-то время, обнимаясь, дыша друг другом и впитывая в себя эти мгновения уютного молчания. И только когда Эвен замечает, что плечи Исака уже покрылись мурашками, он понимает, что пора выбираться из остывшей воды. Даже пар, ещё не так давно клубившийся в воздухе и застилавший глаза, уже почти весь осел на запотевшую плитку и зеркало над раковиной. — Исак, пора вылезать из воды, — напоминает Эвен. Исак согласно мычит, ёрзает в его руках, но вместо того, чтобы встать, оставляет короткий, влажный поцелуй чуть ниже левой ключицы Эвена. И ещё один — в ямочке между ключицами. И ещё — скользя губами выше, к острому, перекатывающемуся под кожей кадыку, чтобы с нежностью сомкнуть на нём зубы. Эвен коротко выдыхает и невольно запрокидывает голову, обнажая горло сильнее. — Малыш, — беспомощно зовёт он. — Давай не как в прошлый раз. Потому что опыт секса в ванне у них уже имеется и не самый удачный, чудом завершившийся без переломов в самых неудобных местах. Синяки от удара о керамическую раковину тогда сходили недели две точно — у Исака, который обрушился на неё под двойным весом и едва не выдрал крепления с корнем в попытке удержать на ногах и себя, и оступившегося на скользком дне ванны Эвена. И повторять этот опыт у Эвена желания нет. Исак привстаёт на коленях, чуть оскальзывается в воде и не без труда перебрасывает одну ногу через Эвена, седлая его бедро, жмётся ближе, притираясь своим твердеющим членом к его собственному, всё ещё болезненно твёрдому. — Давай, — соглашается он, тяжело выдыхая Эвену в губы, и так тягуче, жадно трётся бёдрами, что Эвен ненадолго теряет связь с реальностью. Тяжесть влажного, горячего тела Исака ощущается просто потрясающе. Он весь слегка дрожит, прижимается так тесно, будто желает вплавиться под кожу, и бормочет на выдохе: — Ещё минутку. Губы у Исака тоже горячие, опьяняюще сладкие и нетерпеливые. Когда он целует Эвена — глубоко и торопливо, обхватывая ладонями его лицо, поглаживая пальцами нежную кожу за ушами, — одна-единственная минута превращается в целую вечность. Эвен тонет в этом поцелуе как в первый раз — столько в этой ласке неприкрытого желания. А Исак всё ёрзает на его бёдрах, тихо постанывает и дышит в губы, и члену почти больно от трения о его живот. — Исак, — отчаянно зовёт Эвен, едва улавливает секундную заминку в поцелуе. Исак оставляет на его губах ещё один поцелуй и замирает, слегка учащённо дыша, продолжая поглаживать кончиками пальцев ямочки за его ушами. Взгляд у него мутноватый, зрачки почти затопили радужку, и видно, что промедление даётся ему с трудом. — Пожалуйста, пойдём в комнату, — просит Эвен. А сам едва ли не стонет в голос, потому что Исак без малейшего стеснения пялится на его губы и всем своим видом просто кричит «Ладно-ладно, я понял, а теперь можно вернуться к поцелуям?» Эвен сомневается, что Исак — этот маленький безумный любитель целоваться часами напролёт — услышал хоть слово из сказанного им, но тот вдруг запоздало растерянно моргает и, выдохнув неловкое «Ох, ладно», осторожно поднимается с колен. Пол вокруг забрызган водой, да ещё и холодный к тому же, и после мучительных секундных раздумий Исак, придерживаясь рукой за стену, переступает через борт ванны прямо на немного подмоченную футболку Эвена. — Вау, — комментирует Эвен, поднимаясь следом. — Жестоко. — Заткнись, — смеётся Исак приглушённо. Он топчется на футболке и терпеливо ждёт, пока Эвен спускает воду в ванне, вытирает оказавшимся под рукой полотенцем лужу на полу и моет руки под краном. Отражение в запотевшем зеркале мутное, едва различимое, но Эвен всё же улавливает момент, когда Исак бесшумно подбирается к нему со спины. Он мажет ладонью по запотевшему стеклу, прижимается к Эвену и целует в скулу, ловя в отражении его взгляд, и боже, разве может быть что-то более сексуальное, чем Исак, каким-то невероятным образом сочетающий в себе и податливую зависимость от прикосновений Эвена, и жажду обладать всем им — и его вниманием в том числе? Напряжение между ними настолько густое, что его можно резать на части, и Эвен едва дышит, чувствуя опускающиеся вниз по линии челюсти лёгкие поцелуи. Исак накрывает его руки своими, медленно и ритмично скользит между покрытыми мыльной пеной пальцами, щекочет прикосновениями чувствительную кожу, и это намного интимнее, чем поцелуи. От этой осторожной ласки теплеет внутри, и Эвен расслабленно откидывает голову на плечо Исака, позволяя ему делать всё, что его душе угодно, смотрит в отражение, с жадностью впитывая его образ. Исак всё ещё немного ниже ростом, но за последние полгода заметно окреп телом, а нежные мальчишеские черты слегка заострились и с каждым днём становятся всё мужественнее. Он растёт и взрослеет так быстро, что иногда Эвен боится не поспеть за ним, упустить нечто очень важное — и Исака упустить тоже. — О чём ты думаешь? — спрашивает Исак, поднося его руки под струящийся поток тёплой воды и аккуратно смывая с них пену. Его губы всё ещё касаются шеи — едва-едва, больше дыханием, чем поцелуем. Эвен готов отдать всё на свете, чтобы это ощущение тепла и близости осталось с ним навсегда. Вместе с Исаком. — О тебе, — честно отвечает Эвен, смотря ему в глаза в зеркальном отражении. Исак улыбается и целует напряжённую жилку на шее. Эвен вздыхает и подставляет губы, сталкивается с ним языками — неторопливо, позволяя тлеющему угольку желания вспыхнуть вновь, затапливая всё внутри поднимающимся из глубины жаром. Краем взгляда он замечает, как Исак перекрывает воду, а после — не видит уже ничего, кроме Исака, потому что сам разворачивается к нему всем телом и обнимает за обнажённые бёдра, подталкивая к выходу из ванны. Исак сдавленно стонет и накрывает ладонью его шею, перебирает пальцами кончики взмокших прядей. Капельки воды стекают вниз по его бёдрам и исчезают в ямочках под коленями, и не будь Эвен так занят бесконечной чередой поцелуев, он непременно собрал бы каждую из них языком, пробуя горячую кожу на вкус. Им удаётся преодолеть тесный, узкий коридор, ни разу не споткнувшись о разбросанную по полу обувь и не врезавшись ни в стены, ни в низкую тумбу у входной двери, и когда они переступают порог спальни, уже Эвен — ведомый. Исак подталкивает его к постели, давит на плечи, пресекая любые возможные возражения, и Эвен, не в силах сопротивляться такой подавляющей уверенности, садится на самый край. Дыхание сбивается, когда Исак опускается на колени и припадает губами к животу, осыпает его долгими, влажными поцелуями. Потому что Исак не любит отсасывать — слишком стесняется, считает себя недостаточно умелым и постоянно переживает, что не в состоянии взять в рот достаточно глубоко. И Исак, опускающийся перед Эвеном на колени по собственному желанию, — что-то сродни волшебной сказке, государственному перевороту в их маленькой стране на двоих. — Молчи, — предусмотрительно предупреждает Исак и в качестве угрозы прихватывает зубами проступающую под кожей тазовую косточку. Эвен рвано вздыхает и сжимает пальцами простынь по обе стороны от себя. Исак обнимает слегка опавший член ладонью и с лёгким нажимом скользит ею вверх до самой головки и обратно, до потяжелевших яичек. С губ Эвена срывается судорожный вздох — притупленное продолжительной паузой возбуждение разгорается всё ярче с каждым пьяным взглядом Исака, с каждым неосознанным движением его языка по красивым тонким губам. Даже любовь к снэпбекам и мешковатой одежде неспособна убить в Исаке эту внутреннюю невинную сексуальность, что растёт вместе с его уверенностью в себе. Губы Исака мягко смыкаются вокруг головки, и Эвен тянется к его кудрявым густым волосам, с наслаждением зарываясь в них пальцами ободряющей лаской. Исак едва ли не мурчит, прикрывая глаза, и берёт член глубже в рот, пока ещё неторопливо и аккуратно посасывая, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, как лучше. Эвен не торопит — только дрожит и разводит бёдра шире, да дышит немного чаще. Ему всё нравится, потому что это Исак, его губы и руки, его дыхание на коже и его желание сделать приятно. Эвен не понимает, как можно так искренне сомневаться в своих способностях и не замечать, как в руках Исака он каждый раз превращается в безвольное подрагивающее от удовольствия желе. — Посмотри на меня, — просит Эвен срывающимся голосом. Исак вскидывает на него мутный взгляд и проводит языком по набухающей венке, выпускает член изо рта, целует головку и обхватывает её губами, немного неуклюже обводя языком в жаркой тесноте рта. Эвен стонет и сжимает в руке пряди его волос, слегка тянет на себя. Исак послушно скользит губами ниже и начинает сосать, постепенно набирая уверенный, удобный для себя темп. Его пальцы игриво пробегаются по яичкам, обхватывают их и перебирают, оглаживают со всех сторон, а потом плотным кольцом смыкаются у основания члена, и Эвен срывается на стон каждый раз, как Исак касается губами своих же пальцев. Он так искренне старается, так сосредоточенно следит за тем, чтобы делать всё правильно, но даже с членом во рту выглядит до неприличия невинно и возбуждающе. Напряжение, скручивающееся внизу живота, захлёстывает Эвена всё сильнее. Он предупреждающе тянет Исака за волосы, и тот с хлюпающим звуком выпускает изо рта затвердевший член, напоследок влажно скользнув языком по потемневшей головке. — Поднимись, — требовательно командует Исак и похлопывает Эвена по бедру. Эвен привстаёт и подтягивается выше по постели, взбирается на неё с ногами и откидывается головой на подушки. Исак опускается на его бёдра, со стоном трётся о них своими и дышит шумно и жадно. Эвен накрывает ладонями его бёдра, ведёт вверх по поджарым бокам, лаская кожу, и почти задыхается, когда Исак накрывает его ладони своими и сдвигает чуть дальше, на поясницу, без слов направляя в нужную сторону. Такой откровенный, такой жадный до ласки и прикосновений, такой жаждущий. Он наклоняется, вдавливая локти в постель по обе стороны от головы Эвена, и припадает к его губам как к живительному источнику в пустыне, целует глубоко, не позволяя перехватить инициативу, и у поцелуя этого терпкий, солоноватый вкус смазки. Красивый плавный изгиб спины — как новый соблазн, и Эвен, не удержавшись, прослеживает его ладонями, срывая с губ Исака дрожащий стон. Он и сам весь дрожит — тесно прижатыми горячими бёдрами, едва удерживающими его вес локтями, — и Эвен понимает, что Исак если и не на грани, то очень близок к ней. Он целует Исака вдоль острой линии челюсти, прижимается влажным крепким поцелуем к ямочке под подбородком, оставляя на коже алеющую метку, и скользит пальцами между ягодицами, проверяя, нужна ли подготовка. Проверяет скорее для галочки: они занимаются сексом так часто, что Исак готов к нему едва ли не в любое время суток, за исключением предэкзаменационного периода, когда долгие недели всё его внимание было поглощено исключительно учебниками. — Исак, малыш, — зовёт он на ухо, оставляя и на нём короткий поцелуй. Исак вымученно стонет и приподнимается, проезжается твёрдым членом по члену Эвена и стонет ещё громче — жалобно и требовательно. Одурманенный поцелуями, он так быстро теряет контроль над собой, что едва ли соображает, о чём идёт речь. Эвен подталкивает его, помогая сесть, и шарит по подушкой в поисках презервативов и смазки. — Не там, — наконец, понимает Исак и достаёт всё сам, перегнувшись через Эвена всем телом. Эвен придерживает его за талию, нетерпеливо прихватывает губами затвердевший сосок и оставляет несколько поцелуев на груди. Кожа слегка солёная от пота и такая горячая, что обжигает губы. Исак задыхается и вплетает пальцы в волосы Эвена, пытаясь отстраниться: — Подожди… Эвен, притормози. Эвену требуется вся его сила воли, чтобы отпустить Исака сейчас. И когда он выпрямляется верхом на Эвене, весь раскрасневшийся, с прижатым к животу истекающим смазкой членом и легко читаемым желанием во взгляде, легче почему-то не становится. Исак бросает ему смазку, а сам дрожащими руками раздирает упаковку с презервативом — торопливо и неаккуратно, хоть и пытается держать себя в руках. Эвен следит за ним неотрывно, облизывает сухие губы и выдавливает смазку на пальцы, не глядя, инстинктивно чувствуя, как много её потребуется. Исак наклоняется ниже, целует его с тяжёлым, нетерпеливым вздохом и пальцами ласкающе обводит член по кругу, прежде чем раскатать по нему скользкий латекс. А потом вдруг собирает с пальцев Эвена большую часть смазки и сам оглаживает член, распределяя её по всей длине. Всё получается так сумбурно и неловко, но вместе с тем так естественно и привычно, что никто из них даже не замечает этой вынужденной задержки. Возбуждение не отпускает ни на мгновение, клубится под кожей, накрывает волнами и заставляет тянуться ближе друг к другу. Когда Исак, наконец, приподнимается и плавно, с длинным хриплым стоном опускается на старательно смазанный член, Эвен стонет с ним в унисон, потому что безумно тесно и жарко, и так хорошо, что почти до слёз. Исак настолько теряется в ощущениях, что едва держится на весу на скользящих по влажной простыне коленях и цепляется за бёдра Эвена в поисках опоры. — Не торопись, малыш, — успокаивает Эвен Исака и подхватывает его под ягодицы, помогая ему удержать равновесие. Исак наваливается на него всем телом, обнимает одной рукой за напряжённые плечи и тихо стонет, уткнувшись в шею. Ему всегда немного больно в самом начале. Они не двигаются с минуту, а может и меньше, и всё это время Эвен успокаивающе поглаживает Исака по напряжённо сведённым бёдрам, помогая ему расслабиться. Пока не чувствует осторожное встречное движение и судорожный вздох на шее. — Исак? — на всякий случай зовёт он. Ответом Эвену служит дрожащий поцелуй за ухом и мягкий укус чуть ниже. Исак слегка ёрзает на его бёдрах, прислушивается к себе и тихо стонет, когда член проскальзывает ещё глубже, — стонет немного болезненно, но в голосе его прорезается та самая сладкая нотка удовольствия. Эвен вскидывает бёдра чуть резче — раз, второй, и Исак стонет звонко и протяжно, царапает ногтями его плечо. — Блять, да, — выдыхает он едва слышно и отпускает бедро Эвена, накрывая ладонью его щёку, оставляя умоляющий поцелуй в уголке губ. — Сделай так ещё раз, — Эвен внимает его просьбе, и Исак буквально задыхается и жмётся к нему всем телом, цепляясь за него как за соломинку в безбрежном океане. — Боже, — хрипит он. — Только не останавливайся. Просить дважды Эвена не нужно. Он подминает Исака под себя, вдавливает в постель всем телом и толкается на пробу, стараясь запомнить правильное положение. Исак захлёбывается вздохом и запрокидывает голову, подсказывая, что да, Эвен делает всё правильно. На щеках его горит лихорадочный румянец, а взгляд из-под опущенных век прожигает насквозь — столько в нём любви, желания и жажды. Эвен подхватывает Исака под разведённые колени и толкается глубже, выбивая из него ещё один хриплый стон, а после — успокаивающе целует в худое колено и вытаскивает член почти полностью, с наслаждением впитывая хнычущий жалобный звук, который издаёт Исак. И боже, это едва ли не лучшее, что доводилось Эвену слышать за всю его недолгую жизнь, исключая те редкие моменты, когда Исак говорит, что любит его. Он с силой толкается обратно и берёт резковатый, глубокий темп, втрахивая Исака в постель с мучительным оттягом, выдавливая из него беспомощные громкие стоны. Простынь под ними быстро сбивается складками, а одну из подушек Исак просто спихивает на пол, шаря руками в поисках опоры, пока, наконец, не хватается за поддерживающую под колено руку Эвена. От его цепкой хватки наверняка останутся синяки, как уже случалось прежде, но Эвен и не думает жаловаться, потому что чувствовать себя единственным мостом, связывающим Исака с реальностью, — ни с чем не сравнимое удовольствие. — Ты бы себя видел со стороны, — с трудом выговаривает Эвен, отпуская одну ногу, чтобы склониться ниже и поймать губы Исака в торопливом, прерывистом поцелуе. Исак всхлипывает и цепляется за его шею свободной рукой, крепко обвивает ногой бедро, подталкивая ближе к себе. — Ты такой красивый сейчас, — продолжает Эвен, шепча на ухо, оставляя на нём поцелуй. Движения становятся слегка хаотичными, Исак дрожит всем телом, хрипло дышит и стонет через раз, всё сильнее и податливее раскрываясь с каждым новым движением. Его кожа блестит от пота, тело напряжено до предела, и видно, как перекатываются мышцы на подтянутом животе и предплечьях. Исак весь как натянутая до предела тугая тетива, и по громкости его стонов, по отзывчивости тела и пьяному, подёрнутому чернотой зрачка взгляду видно, что он вот-вот кончит. Эвен обхватывает его член и торопливо дрочит в такт движениям бёдер, потому что и сам едва держится, измученный долгой дразнящей прелюдией. Исак прогибается в спине и стонет на выдохе, сжимает его запястье крепко-крепко и закатывает глаза, проваливаясь в томительно долгий, выжимающий из тела остатки сил оргазм. И сжимается изнутри так сильно, что почти больно, и Эвена ведёт вслед за ним, подталкивает к краю без шанса сдержаться. — Боже, Исак, — стонет он, утыкаясь в плечо Исака и додрачивая ему машинально, содрогаясь в своём собственном перемалывающем кости оргазме. Исак под ним понемногу перестаёт дрожать и раскидывается по постели, загнанно дыша, безвольно разведя ослабшие колени. Вид у него донельзя затраханный и довольный, просто невозможно прекрасный. Эвен обессилено валится рядом и целует Исака в плечо, получая в ответ блаженный удовлетворённый вздох. И пусть всё и так очевидно, он не может не уточнить: — Всё хорошо? — Издеваешься? — хрипло переспрашивает Исак, с трудом поворачивая голову в его сторону. Он сонно моргает и с видимым усилием заставляет себя перекатиться на бок, чтобы уютно вжаться к Эвену под тёплый бок. — Или просто выпрашиваешь похвалу? — щурится он со слабой усмешкой. — Кто знает, — многозначительно отзывается Эвен и подтягивает поближе одеяло, набрасывая его Исаку на плечи. Тот довольно вздыхает и зарывается в одеяло по самый подбородок. Эвен целует его во влажный висок и поднимается с постели под приглушённое «Ты куда?» Исака. — Приведу себя в порядок и вернусь, — обещает он. — Отдыхай. Исак согласно вздыхает и натягивает одеяло по самый нос, устало и сонно сопя в подушку. Ему бы тоже в душ, но поднять его с постели сразу после секса — та ещё задачка, и Эвен заранее морально готовится к его привычному утреннему ворчанию. Он поправляет свесившийся на пол край одеяла, подтыкая его под ноги Исаку, убирает с постели всё лишнее, избавляется от перепачканного презерватива и уходит в ванную, чтобы быстро ополоснуться и посмотреть, не осталась ли где на полу вода. Душ немного бодрит и будоражит едва остывшее тело, и Эвен делает воду погорячее, чтобы согреться. Хочется поскорее обратно в постель, под одеяло и к тёплому, свернувшемуся клубком под боком Исаку, который за ночь обязательно несколько раз сменит положение во сне и к утру надёжно придавит Эвена к постели рукой или ногой — маленькая, жадная до физического контакта коала. Эвен наскоро вытирается уцелевшим в недавней катастрофе полотенцем, осматривает ванну на предмет незапланированного потопа и с удивлением вспоминает о запущенной Исаком стирке. Машинка уже давно завершила свой цикл и призывно мигает надписью «End» на циферблате, но Эвен не испытывает ни малейшего желания разгружать и сушить бельё прямо сейчас, поэтому просто отключает машинку и открывает крышку, чтобы влажное бельё не застоялось — с чувствительностью-то Исака к запахам. Когда Эвен возвращается в комнату, Исака в постели нет и одеяла тоже. Эвен оглядывается вокруг, зябко ёжится, закутанный в одно-единственное полотенце на бёдрах, и, заметив высокий полосатый силуэт за стеклом балконной двери, выходит к Исаку, в бодрящее свежее утро. Ночи нынче короткие, и над Осло уже потихоньку занимается рассвет — пока ещё едва-едва, робко очерчивая соседние крыши блёклыми оранжевыми мазками и заливая тусклым светом внутренний двор. Исак оглядывается и отдаёт Эвену наброшенное на плечи одеяло, позволяя сгрести себя в уютный кокон объятий и укутать поверх — так тепло им обоим. — Ты всё выспрашивал у меня, — говорит вдруг Исак устало и чуть напряжённо, — чего я хочу в подарок. Эвен обнимает его крепче и мягко целует в висок, безмолвно подтверждая, что да, он всё ещё хочет услышать ответ и готов ждать столько, сколько потребуется, если Исак всё ещё не уверен в своём желании. Каким бы оно ни было и каких бы затрат не требовало, Эвен найдёт способ исполнить его даже через десяток лет. Потому что делать Исака счастливым — одно из предназначений в его странной, немного непохожей на чужие жизни. Это не та ущербная, больше похожая на болезненную зависимость любовь, при которой собственные мечты и желания отступают на задний план, оттеснённые необходимостью «услужить» второй половинке. Эвен уже прошёл через это в первые год-полтора отношений с Соней и знает, что пренебрежение собой и своими чувствами не принесёт ему радости. Но сделать счастливым Исака — тоже его мечта. Сам Исак — его мечта, и Эвен ни за что не упустит её из своих рук. — Только не смейся, — Исак глубоко вздыхает, словно набирается храбрости, и Эвен успокаивающе поглаживает его по животу под тёплым слоем одеяла. У него и в мыслях нет насмехаться и сыпать сарказмом, потому что Исак совершенно точно не пожелает нечто глупое и странное. Это просто не в его стиле. Поэтому Эвен невольно и несколько растерянно улыбается, слыша следующие его слова: — Я хочу тебя. Эвен прекрасно понимает, что Исак имел в виду совершенно не то, как его слова прозвучали, но не может отказать себе в удовольствии подразнить его самую малость. Он игриво соскальзывает кончиками пальцев вниз по животу и тихо смеётся, когда Исак возмущённо шипит в ответ и пихает его локтём под рёбра — совершенно предсказуемо. — Я не закончил, — ворчит он и порывается отойти, но Эвен надёжно фиксирует его в своих объятиях и опускает подбородок на обтянутое одеялом худое плечо. Ему так тепло и хорошо сейчас, что ни за какие богатства мира он не променял бы это утро ни на что другое. — Ох, ладно, — выдыхает Исак едва слышно, будто соглашаясь с мыслями Эвена. Он нервно теребит край одеяла, кусает губы и после недолгой паузы всё же набирается сил и смелости договорить. — Я хочу… Даже не думай, Эвен! Хочу, чтобы ты был рядом и на следующий год, и через год, и многими годами позже. Чтобы так же не давал мне спать всю ночь, шептал свои нелепые признания и обнимал по утрам, — Исак замолкает, мнётся, не решаясь продолжить, будто не он прямо сейчас говорил все эти очаровательные романтичные вещи, от которых всегда показательно воротит нос. — Ты же знаешь, у меня нет семьи. И я хочу, чтобы ею был ты. Он не говорит «всегда», пусть оно и напрашивается, но Эвен прекрасно понимает, почему, и ни капли не обижается. Исак не любит все эти ограничения и условности, потому что боль от расставания родителей, не сумевших удержаться в этих красивых, но абсолютно бессмысленных по мнению Исака рамках слишком свежа и ещё долго не оставит его. Возможно, понадобится несколько лет, прежде чем Исак начнёт понимать, что Эвен — это навсегда, и не в его силах что-либо изменить в этих чувствах. Эвен подождёт. Он ведь ждал Исака девятнадцать лет, пусть ещё и не понимал этого и не знал, ради чего продолжает бороться с болью и ничтожностью своего существования. А теперь — знает, теперь вся его борьба — ради Исака. — Тогда у меня небольшая проблема, — с деланным разочарованием вздыхает Эвен и с особой, трепетной нежностью вжимается кончиком носа в щёку Исака, вдыхая запах его кожи. Исак вздрагивает и порывается оглянуться, но Эвен целует его в уголок губ и добавляет: — Потому что дарить подарки наперёд — плохая примета. Мне придётся придумывать что-то ещё. Исак прерывисто выдыхает и, слегка развернувшись, целует Эвена — медленно, томительно сладко и с какой-то совершенно неуместной благодарностью. Одеяло слегка сползает с их плеч и стелется по тонкому коврику на полу балкона, путается в босых ногах. Эвен тянет Исака обратно вглубь комнаты, но, не в силах оторваться от его губ, совершенно не смотрит вниз, наступает на одеяло, и они переваливаются через порог балкона громко ругающимся и смеющимся комком рук и ног. И если где-нибудь в этом странном, сером мире действительно существует счастье, Эвен уверен: оно выглядит именно так.