Eruri Week 2017

      Любовь к сладкому — не порок.              Именно так думал Эрвин Смит. Он сидел на высоком стуле между входом на кухню и холодильником в их небольшой кондитерской и облизывал венчик с остатками крема, с интересом наблюдая, как Леви колдует над двухъярусным свадебным тортом. В умелых руках Леви крем превращался в нежные розочки, а кусочки мастики — в хитроумные сплетения “жемчужных” бус на поверхности торта.              Был тёплый августовский день. Торт должны были забрать через несколько часов.              — Как думаешь, что случится, если мы примем приглашение от Марло и всё-таки заглянем завтра перед отъездом на их с Хитч свадьбу? — спросил Эрвин.              — Хитч кастрирует Марло в их первую брачную ночь, — Леви бросил на Эрвина косой взгляд и фыркнул.              Эрвин согласно промычал что-то нечленораздельное, не выпуская венчик изо рта. Леви доделал последнюю розочку и теперь придирчиво осматривал свою работу.              — Но потом обязательно сходим. Нужно поздравить, — Эрвин с серьёзным видом избавил несчастный венчик от последней капли крема и проследил за взглядом Леви. — Красиво получилось.              — Тебе всё красиво, — Леви осторожно поправил одну “бусинку”, которая, как ему показалось, на пару милиметров съехала с положенного ей места. — Как ещё Хитч разрешила ему торт у нас заказать.              Эрвин отложил венчик в раковину и подошёл ближе к Леви. Стал у него за спиной и приобнял за плечи своей единственной целой рукой, притягивая ближе к себе.              — Потому что ты лучший кондитер в городе, если не в стране. Нужно быть полным идиотом, чтобы заказывать что-либо настолько важное в другом месте, — голос Эрвина звучал мягко и искренне, уверенно, с ноткой восхищения, и Леви невольно опустил голову вниз. Похвала от Эрвина всегда была для него чем-то особенным, несмотря на то, что Смит никогда на неё не скупился. Не для Леви, уж точно.              На безымянном пальце Эрвина красовалось простое золотое кольцо, и Леви захотелось надеть своё, такое же, которое он отложил в сторону на время работы.              Вместе они прошли через многое. Сначала в армии, где попали в боевую точку и в своей последней операции выжили лишь благодаря чистому везению. Эрвин тогда остался без руки, и Леви так отчаянно и долго его защищал, что потом оказался в госпитале с истощением организма. Очнувшись, он не позволял к себе приближаться, пока его не перевели в палату к всё ещё находившемуся без сознания Эрвину, и только тогда, вновь на грани отключки, разрешил поставить себе капельницу. Леви не отходил от кровати Эрвина, пока тот не очнулся, не отходил и после. Вместе они и последовали в мирную гражданскую жизнь, когда Эрвина перевели в запас. Он, правда, рвался продолжить службу, но, к облегчению для Леви, ему отказали и, выписав большое социальное пособие, отправили восвояси.              Первое время было сложно. Леви знал, как работает преступный мир, знал, как всё устроено в армии, но возвращаться что на службу, что к преступной жизни он не собирался, а разобраться, по каким именно законам функционирует хаотичное на первый взгляд обычное общество, стоило больших усилий. Эрвину, в своё время учившемуся в закрытой школе с военным уклоном, а потом — в военно-инженерной академии, после которой его сразу распределили в военную часть, тоже приходилось нелегко. Но они справились. Военное пособие даже после перевода в запас было довольно большим, не говоря уже о том, что Эрвин, вообще-то, был высокопоставленным офицером и был уволен по состоянию здоровья, что повышало сумму выплат в разы, так, что он мог бы вообще не беспокоиться по поводу денег.              Но если Эрвину что и не удавалось в этой жизни, так это сидеть без дела. В первый год он читал несколько предметов будущим инженерам в местном колледже. Леви в это время ходил на курсы кондитеров и оттачивал позабытые за годы навыки. Когда-то давно он много времени проводил с матерью на кухне в пекарне, где она работала. Леви никогда не любил сладости, но с удовольствием узнавал, как из отдельных, вполне обычных продуктов можно было сотворить нечто потрясающее. И у него отлично получалось. На курсах кто-то говорил, что у Леви был талант, кто-то попросту завидовал, но “секрет” был прост — желание учиться и внимание к деталям вкупе с привитой в армии дисциплинированностью быстро вывели Леви из категории любителей в профессионалы.              Тогда-то Эрвин и предложил открыть собственную кондитерскую. Чем работать на кого-то, Леви было бы гораздо легче и привычнее решать вопросы с Эрвином, да и сбережений для начала им вполне хватало.              Довольно быстро дела пошли в гору. Через несколько лет никто уже и не помнил, как на самом деле назывался их магазин, говорили только, что “брали те вкусные конфеты” или “заказывали торт на день рождения, потрясающий!” в кондитерской недалеко от парка, у Леви и Эрвина.              Пока Леви занимался созданием сладостей, Эрвин тоже много времени проводил в магазине: занимался отчётами или читал книгу, попивая чай за столиком возле окна, следил за порядком, помогал принимать заказы, если посетителей было много и нанятые в магазин помощники не справлялись.              Эрвин и Леви не скрывали свои отношения, но и не выставляли их напоказ. Город был не таким уж большим, поэтому для многих не было секретом, что связывает между собой двух бывших военных, теперь — владельцев лучшей кондитерской города. Кто-то неодобрительно качал головой, кто-то — с энтузиазмом начинал рассказывать, какие Эрвин с Леви были молодцы, что не скрываются, подают пример; при этом что первые, что вторые раздражали и Леви, и Эрвина в равной мере. Были и другие, как, например, старик Пиксис. Вечно немного навеселе, сам бывший военный офицер, он частенько захаживал в обеденное время и, если заставал Эрвина и Леви мирно беседующими за столиком у окна, только загадочно улыбался в усы, залихватски их подкручивая, и набирал целый пакет конфет для многочисленных внуков. Такие посетители были в радость, и их, слава богу, было довольно много.              Конечно, в мирной жизни можно было позволить себе больше, чем это было раньше. Подчас можно было хоть целый день провести в постели, можно было признаться друг другу в чём-то личном, признаться не шёпотом, не украдкой, чтобы никто не услышал. Можно было тихо зайти на кухню в конце рабочего дня и обнять уставшего Леви со спины. Можно было отвлечься от бесконечных кремов, глазури и теста, взять поднос с чаем и выйти на перерыв, подсаживаясь к склонившемуся над отчётами Эрвину и отвлекая его от работы. Можно было не бояться, что кто-то узнает о том, что строго запрещено уставом, не бояться того, что пара эгоистичных минут, вырванных у войны на то, чтобы побыть вместе, станет последней встречей, последним живым воспоминанием.              Расписались Эрвин и Леви каких-то пару дней назад. Не было громких признаний, никто не становился на колено. Просто как-то утром они проснулись и решили — пора. Узнали, когда можно будет расписаться, и выбрали простые золотые кольца, которые теперь каждый из них носил с особым трепетом, хоть и не признавался в этом другому.              Отпраздновать с друзьями решили потом, оставив себе первые моменты и первые дни официальной совместной жизни. Планировали скрыться ото всех, снять на неделю маленький летний коттедж на берегу океана и провести это время в своё удовольствие.              Леви, правда, ворчал, что без него с заказами никто не справится и что вернутся они к руинам своей кондитерской. Эрвин тоже волновался, но всё повторял, что за неделю их отсутствия ничего страшного не случится.              Сейчас же Леви закончил последний срочный заказ — торт на свадьбу Марло, бывшего подчинённого Эрвина.              — Торт они с Хитч планировали забирать, так что тебе лучше не высовываться, — напомнил Леви. Он вновь склонился над тортом, что-то поправляя, а потом, удовлетворённо кивнув самому себе, принялся собирать со стола грязные кондитерские инструменты.              Эрвин устало опустился на стул. Он понимал, почему Хитч его недолюбливала. Из той операции, где сам Эрвин лишился руки, Марло тоже вернулся еле живым и долго ещё лечился. И он такой был далеко не единственным, а уж о числе погибших в те дни даже думать было страшно. Но Эрвин думал, думал слишком часто, не позволяя себе забыть, винил себя в том, что никак не смог бы предугадать.              Леви бросил на Эрвина мрачный взгляд. Он достаточно хорошо знал, какой оборот приняли мысли в голове Смита.              — Может, пойдём домой? — вздохнув, предложил Леви, а затем добавил, пытаясь убедить уже самого себя, что это была хорошая идея: — Если мы планируем оставить магазин на неделю, то можно начать уже сегодня. Завтра утром зайдём и проверим, справились ли эти оболтусы с первым заданием.              — Армин справится. Если что, Микаса ему поможет. Да и Эрен, в случае чего, может всё донести куда будет нужно, — Эрвин кивнул и встал со стула, когда Леви закончил загружать всё в моечную машину. — Пойдём?              Леви обернулся к одной из рабочих поверхностей, надел своё кольцо и взял стоявший в углу большой бумажный пакет.              — Пожалуйста, скажи, что там эклеры, — Эрвин кивнул в сторону пакета.              — Тебе лишь бы сладкого пожрать, — Леви ещё раз проверил готовность торта и, убедившись, что всё в порядке, наконец двинулся к выходу. Эрвин догнал его в несколько широких шагов и вновь приобнял, останавливая. — Там эклеры. Мало теста, много крема, — сдался Леви.              Эрвин издал звук удовольствия и опустил поцелуй в волосы на макушке Леви.              — Жениться на кондитере было хорошей идеей, — хмыкнул Эрвин, сознательно забывая указать на то, что Леви и до этого всегда баловал его разнообразными сладостями.              — Не раскатывай губу, в этот раз у меня есть повод.              — Мхм, — Эрвин спустился ладонью чуть ниже, останавливаясь на груди Леви, там, где сквозь тонкую ткань футболки можно было почувствовать тепло кожи и мерные, сильные удары сердца.              — Эрвин, — Леви коснулся ладони Эрвина свободной рукой и закрыл глаза, чувствуя, как в волосы опускается ещё несколько коротких поцелуев. Улыбка на губах Леви была едва заметной, осторожной, но совершенно точно — искренней.              — Начнём наш “медовый месяц” уже сегодня? — предложил Эрвин.              — Но завтра…              — Начнём, когда захотим.              И Леви уже знал, что он согласен. Сам не мог поверить в то, что после всего, что было, его нынешняя жизнь — настоящая. Что он действительно занимается тем, что любит с детства. Что у него своё дело. Что живёт он с человеком, которого любит и которого подчас совсем не понимает.              Не всё было гладко. Жизнь вообще не бывает гладкой, всегда найдётся что-то, чем можно быть недовольным. Но пройдя через ужасы войны, через страх потерять человека, который тебе дороже всего и всех, Леви и Эрвин научились ценить каждую мелочь, каждую секунду, проведённую вместе. В ближайшем будущем их ждала целая неделя наедине друг с другом, на их безымянных пальцах блестели обручальные кольца — не как смысл всего, но как символ и обещание.              Ведь любить — не порок. Любить — это личное. Любить — это быть живым.