Петербуржский ангел.

Поезд опаздывал уже на тридцать минут. Мария Тимофеевна, нервно ломая руки, уже несколько раз входила и снова выходила из здания затонского вокзала. Виктор Иванович стоял на улице и устало наблюдал за ней. Она в очередной раз вышла и направилась к нему. Выражение лица у нее было крайне возмущенным, он улыбнулся и, когда она подошла к нему, заговорил. — Прекрати уже, Маша, успокойся. Поезд мимо не проедет, просто нужно еще немного подождать. У Виктора Ивановича было превосходное настроение, и он позволил себе эту шутку. Но Мария Тимофеевна шутки не заметила и возмущенно заговорила сама. — Это безобразие какое-то, Витя, просто безобразие. Я так с ума сойду! Виктор Иванович подошел ближе, приобнял её за плечо и повел вдоль перрона, тихо приговаривая: — Все хорошо, давай просто пройдемся. Сейчас приедет наша дочь... И наш внук. Он почувствовал, как при последних его словах, плечо Марии Тимофеевны под его рукой дрогнуло, и быстро продолжил: — И мы должны быть на высоте. Мария Тимофеевна вздохнула и хотела было что-то сказать, но тут послышался паровозный гудок, и они оба обернулись на звук - поезд прибыл в Затонск. Позже Анна часто вспоминала это утро. Еще в поезде, задолго до того, как он остановился, несмотря на все усилия Ветрова её отвлечь, она начала беспокоиться. Перед тем, как они подъехали, это беспокойство достигло апогея. Ступив на перрон и оглянувшись вокруг, она сразу увидела спешащих к ней родителей. Когда они подошли ближе, и она увидела выражения их лиц, её беспокойство мгновенно испарилось, настолько явно на них читалось восторженное ликование от того, что после такой долгой разлуки и всех волнений и неприятностей они, наконец, увидели свою единственную дочь. Присутствие Ветрова пришлось как нельзя кстати и слегка разрядило обстановку. Он подошел знакомиться, прищелкнул каблуками,чем сразил и без того взволнованную Марию Тимофеевну наповал. Он пошутил по поводу того, что «пост сдан» и выразил надежду на то, что «теперь эта весьма любопытная барышня будет под присмотром», из чего Анна сделала вывод, что он знает о ней гораздо больше,чем она думала. Виктор Иванович пригласил Вадима Георгиевича на обед, но тот деликатно отказался, сославшись на то, что его ждет Николай Васильевич, да и в Петербург ему нужно вернуться быстро. Он откланялся и ушел в сторону площади. После всех восторгов, слез и слов они вернулись домой, и жизнь потекла неспешно и вполне благополучно. От Штольмана раз в две недели приходили письма, их всегда привозил курьер в обычных белых конвертах, без печатей и марок, и Анна поняла, что место, где он сейчас находится, весьма далеко. В письмах не было ни слова о делах и проблемах, было много милых шуток, нежности и, к её удивлению, описаний мест и архитектурных шедевров, о которых она ничего не знала и не имела ни малейшего представления. Описано это было таким образом, что Анна не один и не два раза ловила себя на мысли о том, что Яков либо стал чрезвычайно романтичным, либо и был таким, но тщательно это скрывал. Не сумев перебороть свою любопытную натуру, Анна даже нашла учебник географии и вынула у отца из кабинета все книги о путешествиях, силясь определить по неким намекам и прочему место нахождения Штольмана. Но её попытки пресек Иван Алексеевич, явившийся тотчас,как она, разложив все свои сокровища, состоящие из писем Якова и книги, принялась усердно разбираться в этом. — Зачем Вам все это, Анна? Я могу Вам сам рассказать все, что Вы хотите знать, но я не стану этого делать. Она явственно слышала его улыбку. — Ведь с Вами никогда не угадаешь, что завтра после обеда Вам в голову придет. Перестаньте, идите лучше прогуляться, там маменька Ваша скучает. С того момента, как Анна вернулась домой, он больше не подшучивал над ней, как ранее. Теперь это выглядело по-доброму, и она была ему за это благодарна. Она понимала, почему ранее он вел себя иначе. Тогда её нужно было встряхнуть и привести в чувство… таким своеобразным образом. Он постоянно шутил по поводу того, насколько Штольман стал романтичным и как он забавно выглядит, любуясь закатом, или говорил что-то подобное, упоминая какие-то места, их описание, но никогда не называл ничего конкретного. Все эти разговоры успокаивали Анну, и она была уверена, что все в порядке. Мама тоже была внимательна, было ощущение того, что поначалу она хотела серьезно поговорить и даже пару раз намекнула на это, но вскоре попытки прекратились, и Анна подозревала, что этим она должна быть обязана папе. Почти каждый день они совершали прогулки в город. Вся почтенная публика Затонска была в курсе замужества Анны в Петербурге. Среди неосведомленной публики ходили слухи, что муж её большой чиновник и занятой человек, постоянно в разъездах заграницей и появится здесь не скоро. Вся эта таинственная и романтическая история вызывала у общественности острый интерес, так что недостатка в общении у Анны не было. Иногда, издали, они видели Ребушинского. Он неизменно кланялся, прикладывал пальцы к котелку и затем резво, насколько позволяло его тучное, рыхлое тело, немедленно ретировался в близлежащую лавку, изображая крайнюю заинтересованность. Это необычайно веселило Анну, и её посетила мысль – «А не написал ли Яков и ему тоже», ибо ничем другим такого странного поведения газетчика она объяснить не могла. В один из первых дней после её возвращения они встретили Александра Францевича в сопровождении довольно высокого, но хрупкого молодого человека. У него были темные, зачесанные назад волосы и внимательные, серые глаза. — Прошу любить и жаловать, Юрий Константинович, наш новый замечательный хирург, — представил его Милц. «Замечательный хирург» слегка смутился и протянул Анне руку для рукопожатия. Она удивилась этой странности, но руку пожала и поняла, что хрупким молодой человек только кажется. Рука была теплой и сильной. Весь он, при ближайшем рассмотрении, был очень приятным человеком, в нем чувствовалась какая-то внутренняя сила и одновременно легкость. На Анну он произвел странное, но приятное впечатление, и Мария Тимофеевна не преминула тотчас позвать их в субботу на обед.Они, разумеется, пришли, и Анна поняла, что легкость в общении тоже достоинство этого нового доктора. Он много читал, они разговаривали о литературе и искусстве и таким образом вскоре у Анны, помимо изредка заглядывавшего Антона Андреевича, появился еще один хороший знакомый. Письма приходили и от дяди, и иногда Анна улавливала в них что-то схожее, но никак не могла понять что именно. Иногда в письмах Петра Ивановича проскальзывали некие странности как то - восторженное описание неких приобретенных предметов интерьера и прочие непонятные намеки. Анна не обращала на них внимания, списывая все это на дядюшкины чудачества. Таким образом, она и не заметила, как дни пролетали за днями, весну давно сменило лето, да и оно уже катилось к концу. Со здоровьем у нее не возникало никаких проблем, и обеспокоить её могло лишь задержавшееся письмо от Якова. Такое случалось редко, но случалось. Но на этот случай всегда рядом и всегда вовремя оказывался Иван Алексеевич. Все письма Штольмана были похожи одно на другое и в то же время абсолютно разными, и лишь в последних из них Анна ощутила некое легкое волнение и она, тонко чувствующая любые перемены в нем, поняла, что, вероятно, близится день его возвращения. Этот день ничем не отличался от всех предыдущих дней со дня её возвращения в Затонск. Лето уже было на исходе, но стояла великолепная, совсем летняя погода. С утра все шло своим чередом, они с Марией Тимофеевной снова прогулялись в город, и та снова, прямо таки с маниакальной настойчивостью, потянула Анну в лавку готового платья, где с некоторых пор бесконечно заказывала детские вещички разного толка, а потом забирала свои заказы. Анна начала подозревать, что ущерб семейному бюджету эти её действия нанесли колоссальный. Потом они вернулись домой, после обеда погуляли и все, что происходило в этот день, не намекало на то, чем он закончится. После ужина Анна решила подняться к себе и немного отдохнуть, папа где-то сильно задерживался, и ей непременно хотелось его дождаться. Поднявшись в спальню, она едва успела прилечь и попытаться расслабиться, но не прошло и нескольких минут, как пришло ощущение странного беспокойства. Предчувствие чего-то. Она сама не могла объяснить свои ощущения, но это чувство беспокоило её. Она села на постели и попыталась разобраться в своих ощущениях, обвела взглядом комнату и вздрогнула, внезапно поняв, откуда это взялось. В комнате резко похолодало, но вздрогнула она не от этого - прямо перед ней стояла маленькая, темноволосая девочка. Волосы её были мокрыми, и с них на пол капала вода. Было такое чувство, будто она выкупалась в одежде или попала под ливень, но Анна уже знала, что это не так. У девочки было очень печальное выражение лица, и взгляд её был немного пугающим. — Кто ты? — спросила Анна осторожно. — Не бойся меня, скажи мне, кто ты и что случилось с тобой? Девочка подошла ближе и внимательным, каким-то просящим взглядом посмотрела ей прямо в глаза. Анну обдало холодом, и она увидела: солнечный,теплый день, тропинка вдоль реки убегает за поворот и сверху открывается вид на реку. Ступеньки, небольшой деревянный пирс и больше ничего - только круги на воде. Видение исчезло. Анна сидела на постели и медленно приходила в себя. В сознании начали оформляться мысли. «Что-то должно случиться, не может быть, чтобы дух явился просто так, ведь с тех пор, как я уехала тогда,ни один дух сам по себе не приходил. Кроме Прохора, но это другое. Что это может значить и почему именно сегодня? И что это за ребенок?». И самое удивительное во всем этом было то, что она мгновенно узнала место. Место, где все началось тогда... Но совершенно не знала, что ей теперь делать и как поступить. Пребывая в состоянии тревожной задумчивости, она снова спустилась вниз. Виктор Иванович так и не появился, а Мария Тимофеевна сидела в гостиной и, как у неё повелось в последние дни, бесконечное количество раз перебирала детские вещички и раскладывала их по стопочкам в одном ей понятном порядке. Ей доставляло особое удовольствие этим заниматься, и делать это она могла бессчетное количество времени. Заслышав шаги дочери, она подняла голову и озабоченно спросила: — Анечка, ты же пошла отдохнуть, что же так скоро? — Все хорошо, мама, я просто хочу прогуляться, подышать свежим воздухом. Не волнуйся,— быстро ответила Анна. — Ну хорошо, иди конечно, только не забудь вернуться хотя бы к чаю. Папа уже скоро будет, мы будем ждать тебя! Анна улыбнулась Марии Тимофеевне и кивнула ей, соглашаясь уже от дверей.Она увидела, как мама снова занялась любимым делом и снова улыбнулась. «Они такие трогательные в этой заботе о будущем. Один вечно носит какие-то свертки и прячет их в кабинете, другая наготовила столько всего, что впору приют открывать». Таким образом размышляя, Анна уже прошла по дорожке от дома довольно далеко и вернулась к мыслям о произошедшем в спальне. «Кто же этот несчастный ребенок и зачем она явилась мне? И почему именно там». Эта мысль тоже не давала ей покоя. Именно тогда все началось, именно там она впервые близко увидела его лицо и близко заглянула в эти необыкновенные, зеленые глаза. Тогда в них читался легкий интерес, и любопытство, и чуть заметная насмешливая снисходительность. Что-то еще было в этом взгляде, отчего ей тогда захотелось отвернуться, чтобы попытаться разобраться в этих новых, необъяснимых ощущениях. Она пошатнулась, и он мгновенно подхватил её и легким, чуть обеспокоенным тоном малознакомого благородного человека, предложил её проводить. Но, видимо, и он тогда что-то почувствовал... То, что находиться с ней так близко опасно и тотчас, другим тоном предложил, чтобы её проводил кто-то другой. Погрузившись в свои воспоминания, Анна не заметила, что ноги сами почти принесли её туда, в прошлое, и очнулась, только заслышав чьи-то торопливые шаги перед собой. И улыбнулась, узнав идущего.С взволнованной улыбкой к ней приближался Антон Андреевич собственной персоной. Он еще не подошел близко, но уже заговорил в своей обычной, частой манере. — Добрый вечер, Анна Викторовна. А я вот решил к Вам заглянуть после службы. Прогуляться решили? И правильно - вечер сегодня замечательный... Только тучки вот бродят. Произнеся всю эту тираду, он взглянул на небо - там действительно сгущались тучи. Вероятно, можно было скоро ожидать дождя. Анна внимательно следила за выражением его лица. Уж кто-кто, а Антон Андреевич никогда не умел скрывать эмоции - не вышло и в этот раз. На его лице было просто написано некое странное возбуждение. Анне стало крайне любопытно это обстоятельство, а учитывая происшествие в спальне, любопытно вдвойне. Она шутливо взяла Антона Андреевича под руку. — Давайте прогуляемся, Антон Андреевич. Какое-то время они шли молча, и Анна не выдержала первой и вкрадчиво начала. — Антон Андреич, Вы ведь не просто так сегодня шли к нам, не правда ли? Может быть, у Вас есть какие-то вопросы относительно пропавшего ребенка? — осторожно, как ей показалось, спросила она. Антон Андреевич резко остановился и потрясенно посмотрел ей в лицо. — Так Вы знаете уже? Такая трагедия… Мы все просто сбились с ног. Анна перебила его. — Что же случилось, объясните же толком, Антон Андреич. Тот поначалу слегка замялся, но решил, что раз уж она уже знает, то почему нет, и ответил: — Да видите ли в чем дело, Анна Викторовна. У купца Татаринова дочь пропала. Гулять они пошли. Мать, то есть мачеха, супруга Татаринова, в положении, а дочь, Ирина эта, вперед убежала… И как в воду канула. И он расстроено замолчал. «В воду канула», — отметила мысленно Анна, а он,тем временем, продолжал: — Всю полицию на ноги подняли, Николай Васильевич версию о похищении выдвинул, понятное дело. Люди не бедные, уважаемые. Татаринов-то благотворитель у нас известный - и больничное крыло вот новое строит и Юрия Константиновича позвал сюда, да Вы и сами знаете и вот... Такая драма. Антон Андреевич умолк, Анна осмысливала сказанное им. — А где гуляли они? — спросила она. — Да там, у реки, где изгиб. Ну помните, Анна Викторовна, это Вы ведь тогда... тело нашли. Было такое впечатление, что Антон Андреевич пожалел, что сказал лишнее. Но после его слов Анна поняла, что эта девочка явилась ей неспроста. Она остановилась и, взяв Антона Андреевича за рукав, негромко сказала: — Я Вам скажу сейчас что-то, только не удивляйтесь, пожалуйста. Я знаю, что с ней случилось - она утонула. Я видела её недавно... Антон Андреевич пораженно смотрел на нее. — Утонула? Да быть не может, они и близко к воде не подходили, мы опрашивали. Ирина плавать не умела совсем. Но раз Вы говорите, мы проверим еще раз, конечно. Она снова прервала его. — Послушайте, Антон Андреевич, мы можем узнать, что произошло, только... для этого нужно сейчас пойти туда и попытаться понять. Мысли летели стремительно. «Зачем-то она пришла ко мне. Ей нужно помочь. Все это не просто так… Все это что-то значит». И размышляя, Анна совсем не придала значения словам Антона Андреевича, когда он взволнованно произнес: — Но, Анна Викторовна, я не могу взять Вас с собой туда. Вы просто скажите мне, что Вы видели. Яков Платонович предуп… То есть,когда он вернется - не сносить мне головы... Вы же знаете, как он к этому относится. Анна улыбнулась ему. — Так давайте не скажем ему об этом, когда он вернется. Пойдемте, Антон Андреевич, мы же пришли уже. Да и мне полезно прогуляться. Видно было, что Антон Андреевич терзается тяжелым выбором. Но Анна так мило ему улыбалась, и все это вместе - желание прогуляться и поговорить с ней и любопытство о том, что она может узнать, решили дело. — Ну хорошо, пойдемте. Только, наверное, нужно предупредить Марию Тимофеевну? — сделал он последнюю попытку остановиться. — Да не надо её тревожить, мы с Вами успеем вернуться к чаю, — быстро проговорила Анна, и он смирился с её доводом. Разговаривая обо всем этом, они были уже совсем рядом с местом, куда направлялись. Стал накрапывать мелкий надоедливый дождь, и Антон Андреевич пожалел, что ему сегодня пришла в голову эта нелепая идея - повидать Анну Викторовну, но уже было поздно сожалеть - они пришли. Сверху было хорошо видно все то, что Анна видела в видении. — Нам нужно спуститься туда, Антон Андреич. Отсюда я не смогу... увидеть то, что случилось. Антон Андреевич помялся слегка, но все же согласился и, поддерживая её под руку, помог ей спуститься на пирс. На последней ступеньке Анна попросила: — Постойте здесь, Антон Андреич, дальше я сама. Вы знаете. Сказав это, она осторожно прошла по пирсу до самого конца - туда, где в своем видении она видела круги на воде. И здесь, внезапно, снова пришло знакомое ощущение, уже привычное ей по прошлому. В лицо ударил холодок, и она увидела. День, ярко светит солнце. Видимо, еще нет полудня. По ступеням к пирсу идет маленькая темноволосая девочка. Вот она осторожно подходит к самому краю и вглядывается в воду - на воде играют солнечные зайчики, река плещется, по воде плывет один из первых этой осенью, ранний, очень красивый и яркий, желтый березовый листочек. Внезапно сзади на девочку падает чья-то большая тень, и тонкая и нежная женская рука тянется к девочке. На запястье сверкает на солнце необычный, в виде змейки, браслет. Неожиданно, сильно и резко, эта изящная рука толкает девочку в спину. Девочка успевает обернуться и кричит с надеждой и ужасом «Вера!», уже падая спиной в воду. И тишина. Ни криков, ни всплесков больше нет - только большие, быстро расходящиеся круги на воде. Анна медленно пришла в себя. Антон Андреевич стоял неподалеку, изумленно наблюдая за ней, и не сразу тронулся с места, когда она подозвала его к себе, махнув рукой, и сказала негромко, но отчетливо: — Антон Андреич, там женщина была... Это она толкнула Ирину в воду. На руке у нее золотой браслет в виде змейки и, вероятнее всего, зовут её Вера. Пока она говорила, Антон Андреевич почти подошел, лицо его все еще было изумленным. — Вера? Этого быть не может! Она так убивается... Вы точно уверены, Анна Викторовна? Он протянул ей руку, и Анна сделала шаг ему навстречу. И тут внезапно, старая гнилая доска под её каблуком треснула, Анна поскользнулась на мокром от дождя дереве и потеряла равновесие. Последнее, что она успела почувствовать - это плотную, ледяную воду, обступившую её со всех сторон. *** Штольман легко соскочил на перрон вечернего вокзала Затонска. «Наконец-то это бесконечное путешествие закончилось», — с облегчением подумал он. Было еще не темно,но тяжелые дождевые тучи низко висели над головой, и поэтому казалось, что уже подступают сумерки. Он заметил приближающуюся знакомую фигуру и пошел навстречу. — Добрый вечер, Антон Андреевич. Вы мое письмо получили, я вижу, — заговорил было он и осекся на полуслове, близко увидев лицо встречающего. Оно было растерянным и еще что-то было в нем такое, отчего Яков почувствовал,как холодеют руки, и его захлестнуло острое предчувствие беды. *** — Я ничего не смогу сделать без Вашего на то разрешения. Такие вещи могут решать только самые близкие люди. Она быстро слабеет, нам нужно решать что-то и быстро, иначе будет поздно, — услышал над собой голос Александра Францевича Яков. — Я могу её увидеть? — спросил он и не узнал собственного голоса. — Да, конечно, только недолго. Время, голубчик, время. Он почувствовал на своем плече ладонь доктора, которая сочувственно сжалась. Тогда он поднялся и, не глядя на Милца, пошел к дверям. У Анны было очень спокойное, только очень бледное лицо. Он подошел к постели, сел рядом на стул и, взяв её руку в свою, прижал её к губам. Анна шевельнулась, он поднял голову и увидел её взгляд. Поначалу затуманенный и рассеянный, он мгновенно изменился, узнав его - в её глазах вспыхнул такой нежный, необъяснимый свет, что Яков на мгновение закрыл глаза, чтобы справиться с собой. Она высвободила свою руку из его ладони и потянулась к его лицу, нежно провела ладонью по его щеке. — Там на улице дождь? — спросила она ясным, но слабым голосом. «Боже мой, о чем она?», — промелькнула и погасла мысль. Анна улыбнулась ему, и глаза её закрылись. Он сидел, не шевелясь, вглядываясь в её лицо. Пока он торопился сюда, он представлял его разным, но таким не представлял никогда. Он осторожно опустил на постель её руку, еще раз взглянул в её лицо, наклонился и прикоснулся губами к её щеке. Затем поднялся и, не оглядываясь, вышел за дверь. Доктор ждал его в коридоре. — Какие у нас варианты? — не глядя Милцу в лицо, спросил Яков. Александр Францевич сокрушенно вздохнул и тихо ответил: — У нас нет вариантов... — Он внимательно смотрел в лицо Штольмана и отчаянно ему сочувствовал, но лгать ему он не мог. — Мы можем попытаться спасти Вашего ребенка, доктор Майдель замечательный хирург - от Бога. Это то, что мы можем Вам гарантировать. Штольман взглянул ему прямо в глаза, в потемневших от волнения глазах его было столько отчаянья и надежды, что доктору захотелось зажмуриться, и по спине его пробежал холодок. — А Анна? Яков уже догадался, каким будет ответ, но надежда на чудо еще теплилась в сознании. Увидев, как Александр Францевич, не глядя ему в глаза, отрицательно качнул головой, он почувствовал, что стены вокруг него сжимаются. Доктор тихо добавил: — Нет… Просто для нее, в этом случае, все будет... быстрее. — Я приму решение через минуту,— сказал он доктору, резко развернулся и быстро вышел на улицу, хлопнув дверью. Александр Францевич смотрел ему вслед, и на душе у него было так тяжело, что захотелось немедленно уйти отсюда и не видеть всего этого. Но он не мог уйти. Штольман стоял посреди больничного двора и внезапно понял, что ничего не чувствует. В душе и сознании была огромная, как Вселенная, пустота. Мыслей не было вовсе. Пошел дождь, он поднял взгляд в небо - было уже довольно темно, и над головой двигались, шевелясь и перекатываясь, осенние, тяжелые тучи. Внезапно, среди этого мрачного плотного марева появился просвет чистого, темного, как синий бархат, неба, и что-то яркое вспыхнуло и мгновенно погасло. Откуда-то, из глубины памяти пришло воспоминание.«Звезда упала... Мама всегда говорила, что если видишь падающую звезду - нужно загадать желание». Откуда и почему пришла эта мысль ему было все равно, мыслить трезво и мыслить вообще ему было в этот момент очень трудно, но сейчас, вопреки рассудку и здравому смыслу, он отчаянно послал в это небо свое единственное жгучее желание. Желание, исполнение которого могло удержать его на этой уходящей из-под ног земле. Дождь пошел сильнее, но он ничего не чувствовал, повторяя эти слова, пришедшие в затуманенный болью разум, как молитву. Послышались чьи-то торопливые шаги, он обернулся. К нему спешил Антон Андреевич, лицо его выражало много разных эмоций, но Яков не мог сейчас его видеть. Антон Андреевич уже подошел ближе и осторожно, как больного, тронул его за рукав. — Ну что там, как? — взволнованно спросил он. Штольман понимал, Антон Андреевич ни в чем не виноват и все это - нелепое и трагическое стечение обстоятельств, но справиться с собой не смог. — Уйдите сейчас, Антон Андреич. Я Вас прошу, просто уйдите. — Сквозь зубы процедил он. Антон Андреевич постоял недолго, развернулся и молча ушел в сторону больничного крыльца. Через секунду Штольман быстрыми, легкими шагами пошел вслед за ним. Он принял решение. *** Антон Андреевич в совершенно расстроенных чувствах шел по больничному коридору, сам не понимая, куда и осознал, где он находится только тогда, когда взгляд его уперся в забитые крест-накрест двери - там шло строительство нового крыла, и этот выход был перекрыт. В коридоре было очень темно. Антон Андреевич подошел к этой тупиковой стене и, что было сил, ударил в нее кулаком. Все эмоции и злость на трагические события этого вечера вложил он в этот удар. Он снова и снова прокручивал в сознании все то, что произошло, и его пробирала нервная дрожь. Возможно, не только нервная, так как переодеться он так и не успел и, лишь спеша на вокзал, накинул на себя летнее сухое пальто. Послышались шаги, и он отступил в самый угол, в густую тень и прижался к стене спиной. Шли двое. Они остановились, затем один из них заговорил, и Антон Андреевич узнал голос Майделя. — Ну что там?— Его голос хорошо было слышно в пустом коридоре. — Сердцебиение ясное, я думаю, шансы высоки, — ответил Милц. Антон Андреевич услышал, как доктор завозился и чиркнул спичкой. Он осторожно выглянул из своего укрытия и увидел освещенное лицо доктора - тонкое и нервное, но необычайно сосредоточенное. Майдель глубоко затянулся. — А он? — спросил он снова. И Милц ответил так тихо, что Антон Андреевич не расслышал. Доктор снова затянулся и, видимо, папироса закончилась внезапно и обожгла его, потому что он выругался – «Черт!», точно метнул окурок в оставленное малярами ведро и проговорил тихо: — Какая трагедия. Нелепость, чудовищное совпадение… И как не вовремя все началось. При таком предлежании и кровопотере чудо, что он жив. А вот с ней… Доктор замолчал и после недолгой паузы другим тоном проговорил: — Пойдемте, Александр Францевич, у нас мало времени. И они ушли. Антон Андреевич оглушенно смотрел перед собой, затем сполз по стене спиной и сел на пол, обхватив голову руками. Он уже не чувствовал неудобства от мокрой одежды, он не чувствовал ничего, кроме тяжелого и острого чувства вины. *** — Анна Викторовна! Вы слышите меня? Ответьте мне мысленно, я услышу Вас, — узнала Анна голос Шумского и удивилась этому вопросу. — Конечно, я Вас слышу, Иван Алексеевич. Она все равно попыталась произнести это вслух, но не смогла, весьма удивившись этому обстоятельству, и снова услышала: — Анна, Вы помните, что произошло? — В голосе Шумского Анна услышала тревогу. — Вспомните! Вы должны вспомнить! Чего он хочет от нее, Анне очень хотелось покоя, хотелось уснуть и отдохнуть, наконец, но его просьба удивила её, а голос звучал с таким отчаяньем, что она попыталась сделать над собой усилие и вспомнить. Но что... В памяти начали складываться образы и события. Вот ей снится странный сон. Там человек, который что-то значит для нее, но она еще не знает, что. Городская улица и снова он... И Анна едва не налетает на него на велосипеде. А вот она уже едет мимо реки. Там, внизу, суетятся люди, один из них поднимает на нее взгляд и окликает - «Барышня!», а потом она видит его глаза близко-близко и успевает удивиться их цвету и длинным, совсем не мужским ресницам. Затем воспоминания замелькали так быстро, как картинки в калейдоскопе, что в детстве подарил папа. Везде были эти удивительные, зеленые с серыми и желтыми черточками и точками, невозможные глаза. «Яков!», — вспомнила она. — Ну вот, уже лучше, — услышала она насмешливый голос Ивана Алексеевича. «Это он так всегда подбадривает меня», — улыбнулась Анна. — А теперь ну же, Анна, вчерашний вечер! — приказным тоном сказал он, и Анна хотела, уже было, обидеться, но не успела. Вечер, идет мелкий дождь. Они идут по тропинке к реке. Там девочка, ей нужно помочь, её нужно найти, непременно нужно... Она ступает на скользкие от дождя доски маленького деревянного пирса. Затем в памяти провал, и она слышит испуганный голос Антона Андреевича:- «Осторожно!», но уже поздно. Ледяная вода со всех сторон и одна единственная взволнованная мысль – «Яков». Теперь возникла еще одна, которую она высказала сразу. — Что с моим ребенком? — взволнованно спросила Анна. — Вы умница, Анна Викторовна, теперь мы сможем поговорить спокойно, — послышался удовлетворенный голос Шумского. — Вы только возьмите меня за руку, нам нужно взять друг друга за руки - это важно. — Но... Как же это, Иван Алексеевич… Страшная догадка пугает её неимоверно. — Я умерла? Скажите мне. — Нет! Успокойтесь. Возьмите меня за руку и успокойтесь. Голос его звучит сочувственно и успокаивающе, и Анна чувствует, как его рука, словно в рукопожатии, сжимает её руку. «Странное ощущение». — Вот так. Держите и не отпускайте! Ни в коем случае. Что-то изменилось, и все колеблющееся вокруг Анны приняло четкие очертания. Как бы со стороны она увидела себя и Ивана Алексеевича и… «Яков!» Он сидел рядом с ней, и у него было странное, отсутствующее выражение лица. Дверь в палату отворилась, и вошел Александр Францевич, постоял немного молча, затем подошел к Штольману и тронул его за плечо. — Яков Платонович... Пойдемте со мной. Яков быстро взглянул на него, отрицательно качнул головой и снова перевел взгляд на её лицо. Милц мягко, но настойчиво заговорил снова. — Пойдемте, пойдемте... Вы ничем здесь не поможете. Нам всем остается только молиться и ждать. Штольман коротко вздохнул, и Анна четко увидела его лицо - на бледном, осунувшемся лице жили только глаза, но то, что она увидела в них, настолько ужаснуло её, что она, почувствовав острую, щемящую жалость попыталась потянуться к нему, и у нее ничего, абсолютно ничего не получилось. Рука Ивана Алексеевича крепко сжимала её руку, и она услышала его слегка раздраженный голос: — Анна Викторовна, что Вы, ей Богу, как ребенок...Не отпускайте мою руку, пусть они выйдут. Отпустите. Это тоже очень важно и для Вас и для него. Нам нужно серьезно поговорить. Пока она слушала Шумского, Яков поднялся и, поминутно оглядываясь на нее, вышел вслед за Милцем. Доктор еще говорил что-то перед их уходом, а Штольман что-то ответил, но из-за Ивана Алексеевича она не расслышала - что именно. Дверь за ними затворилась, и Шумский заговорил снова. — Ну вот. Она слышала, как он улыбается. — Я могу его видеть, — не спросила, а просто сказала Анна. — Можете,можете… Но это временно, — шутливо проговорил он и продолжил более серьезным тоном. — Итак, мы с Вами здесь сейчас поговорим. У нас не так много времени, Анна, а сказать Вам мне нужно многое. В душе Анны шевельнулась тревога. — Вы говорите так, будто прощаетесь. Иван Алексеевич… Иван? — заволновалась она. — Нет, Вы не изменитесь никогда, — тихо засмеялся Шумский, и Анна наконец решилась спросить у него о важном. О том, что мучило её уже давно. — Иван Алексеевич, — сказала Анна. — Я давно хотела Вас попросить, но у нас всегда было мало времени, но это очень важно. — Конечно, Анна. Для Вас - все, что угодно, — серьёзно ответил он. — Мой дар - видеть будущее... Я не хочу его, я боюсь его. Вдруг когда-то я не успею предупредить, спасти кого-то из близких. Как я смогу с этим жить… Она не смогла закончить. — Анна, миллионы людей мечтают о таком даре, а Вы... Вы ведь знаете, что дар не дается просто так, абы кому. Вам нужно подумать, прежде чем решать. — У меня есть время, чтобы подумать? — спросила она. Он довольно долго молчал, потом произнес неимоверно серьезно: — Если Вы хотите этого, я могу похлопотать. Если хотите. И добавил в своей манере, уже более легко: — С некоторых пор здесь карьера моя, как ни странно, стала складываться как нельзя лучше. Она почувствовала, как он улыбнулся и продолжил: — У меня... есть связи в небесном департаменте, и я конечно похлопочу, но я должен сказать Вам. Это произойдет тогда, когда Вы точно решите,что этот дар Вам не нужен.Не надо решать сейчас. Подумайте хорошенько. Он помолчал немного и через минуту продолжил совсем другим, необычайно серьезным тоном: — Послушайте меня внимательно. У меня не слишком много времени. Вы спрашивали меня о мальчике, который спас тогда Вас. Тогда, когда я не смог к Вам прийти. Я был тогда с ним. Он необычный, Вам ли не знать. Он услышал меня. Я знал, что он услышит, и он сделал все, как я просил, и был очень рад. И я ему все объяснил. О нем и... о Вас. Он слышал меня, но он не знает всего, и я надеюсь, никогда не узнает. В голосе Ивана Анна услышала отчаянье и... раскаяние? Это удивило её, но Иван все говорил и говорил, хотя голос его стал гораздо тише. — Это я попросил его открыть окно парадной и не закрывать дверь. Со снегом я справился сам, — было очевидно,что Ивану трудно говорить, и он как будто бы оправдывается. — У меня совсем не было времени, совсем. Анне было так жаль Ивана Алексеевича, что она уже хотела было сказать что-то утешающее ему, но постепенно его голос, продолжавший звучать, стал совсем неслышен. Вокруг нее стал медленно сгущаться некий туман, но это был странный туман. Он был серым и каким-то плотным, и секунда за секундой становился все темнее и плотнее... *** Милц вывел Штольмана в коридор. Он видел, что Яков все глубже погружается в отчаянье, и придумал единственный, на его взгляд, выход из создавшегося положения. Он взглянул в лицо Штольмана - оно казалось очень спокойным, но Александр Францевич понимал, что спокойствие это мнимое. — Яков Платонович, Вы не хотите взглянуть... на своего сына? — сразу спросил он коротко и быстро. Штольман посмотрел ему в глаза и доктор понял, что вмешался вовремя - во взгляде уже не было боли и отчаянья - его заполняло тусклое, неживое равнодушие ко всему. В глубине темных от переживаний глаз что-то мелькнуло, и Милц облегченно выдохнул. «Реагирует», — подумал он,поздравляя себя, и услышал первые за неполные сутки слова,произнесенные тихим, глуховатым голосом: — Да, конечно, Александр Францевич. Это нужно... сделать. Фраза была странной, но доктор был рад и этому. Он завел Штольмана в палату, усадил на стул рядом с кроватью и стал наблюдать за происходящим. Яков смотрел на спящего ребенка и понимал, что ничего не чувствует. Все чувства как будто остались там, в другой комнате. Он попытался заставить себя что-то почувствовать, но у него не получалось. Он еще раз взглянул на личико младенца - тот внезапно пошевелился. Слабо затянутые пеленки разошлись, и ребенок выпростал ручку. Он не проснулся, только рука осталась свободной. Яков никогда так близко не видел таких маленьких детей. Пока малыш просто лежал и спал, ему было все равно, он разозлился на себя за это, но ничего поделать не мог, но сейчас что-то в нем изменилось. Он осторожно, кончиками пальцев прикоснулся к этой крохотной ручке, и внезапно что-то в нем как будто сломалось. Он остро это почувствовал, но дать определение своим ощущениям не мог, осторожно вытянул край покрывальца и прикрыл эту маленькую, беззащитную руку. Милц, все это время неотрывно наблюдавший за ним, облегченно вздохнул. «Теперь ему легче будет пережить». Что именно пережить, он сформулировать не смог даже в мыслях. Он подошел к Штольману и тихо сказал: — Яков Платонович, Мария Тимофеевна здесь, уже давно. Она хочет забрать его домой… Пока все не решится. Яков так резко встал, что доктор отшатнулся. — Нет! Он останется здесь - столько, сколько потребуется! Когда она придет в себя, то захочет увидеть его. Какое право Мария Тимофеевна имеет... — закончил он уже спокойнее. Милц пораженно смотрел на Штольмана. Мысли мелькали стремительно и путались между собой, такой реакции он угадать не мог. Спустя время он все же смог произнести следующее: — Хорошо, Яков Платонович. Я распоряжусь, хоть это и не в правилах. Впрочем, какие там правила... Я пришлю сиделку, няню, она позаботится обо всем. — Он может быть там? — глухо спросил Яков, не уточняя, но доктор понял сам. — Нет,не нужно этого, Вы возвращайтесь. И не волнуйтесь. Я за всем прослежу. Штольман молча кивнул ему головой и ушел, один раз оглянувшись на сына. Доктор вздохнул, провожая его взглядом. Ему предстоял еще один нелегкий разговор, и к нему тоже нужно было подготовиться. *** В полутемном больничном коридоре стояли двое и вполголоса разговаривали на повышенных тонах. — Витя, я не понимаю, почему мы не можем забрать его сейчас? В голосе Марии Тимофеевны чувствовались подступающие слезы. Он тихо,видимо, в который уже раз, устало ответил ей: — Я уже говорил тебе, Маша, нужно немного подождать. Ему было трудно говорить, и он не мог подобрать нужных слов. — Чего подождать? Чего подождать? Она заплакала, и он обнял её и проговорил: — Давай поедем пока домой. Нам сообщат, если что-то изменится. Виктор Иванович понимал, почему она так настойчиво хочет забрать малыша домой - она таким образом защищается от неизбежного, что должно произойти, и в заботах надеется найти утешение. — Ты пойми, Маша, мы и о нем должны подумать... Она перебила его. — О нем? Ты видел его, Витя? Мне кажется, он не в себе. Ему просто опасно доверять малютку... — Маша! Прекрати это. Конечно, он не в себе, и я его понимаю, он сутки тут уже не спит. И вообще, давай я отвезу тебя домой, — тихо закончил он. В это время из палаты, где был их внук, вышел Штольман. И не глядя на них, он прошел обратно к Анне. За ним вышел Милц и подошел к ним. — Все устроится, — сказал он. — Если хотите, можете пойти посмотреть на него, но забирать его он не позволил. Он ждет, что она придет в себя, — добавил он совсем тихо. — Вы поезжайте домой, я здесь за всем прослежу, и если что...пришлю за вами. *** — Руку мою держите, Анна Викторовна! — услышала она голос. Сказано это было довольно громко и таким приказным и знакомым тоном, этот тон она не могла перепутать ни с чьим другим, так мог говорить в этом мире только один человек. «Яков!», — узнала она. Туман начал понемногу рассеиваться, и Анна снова услышала голос Шумского. — Ну вот, я так и знал, что это поможет. К нему Вы не могли не вернуться, — удовлетворенно произнес Иван Алексеевич. Голос звучал по обыкновению чуть насмешливо, но очень слабо и тихо. — Я повторю... Вы не слышали меня. Вы хотели уйти, но теперь Вы вернетесь. Я должен Вам сказать, а Вы должны услышать. — Я слышу Вас, Иван, — успокоила его Анна. Она чувствовала, что что-то изменилось, но в то же время рука Ивана Алексеевича сжимала её руку все слабее. Она тихонько сжала её, дав ему понять, что слышит его, и он продолжил. — Мальчик, его зовут Георгий. Он живет в полуподвале в Манежном переулке, ему очень сложно... Вы должны пообещать мне, что позаботитесь о нем. Анна понимала, что это очень важно для него, важно для всех. — Я все сделаю, Иван Алексеевич. Я найду его, и с ним все будет хорошо. И я никогда не расскажу ему, что он невольно стал убийцей. Обещаю Вам. — Я благодарю Вас, Анна. Вы простите меня, и он пусть простит. «Он уходит, куда он уходит?» — потрясенно думала она. И, не успев ничего сказать, услышала: — Будьте счастливы, Анна Викторовна, помните обо мне... И голос умолк. Анна вслушивалась в тишину. Нет, больше голоса слышно не было, но она услышала другое - звук. Звук, какой бывает, когда случайно залетевший мотылек бьется в стекло. И услышав этот звук, она поняла- она вернулась. *** Штольман вернулся к Анне. Свеча все еще горела, ярко и ровно. При более ярком свете невозможно было быть здесь, свет не имел права быть ярким, поэтому еще с вечера он жег свечу за свечой. И теперь, в её неровном, чуть дрожащем свете, лицо Анны казалось нереальным. Все вокруг казалось нереальным. Он присел рядом и, взяв её руку в свою, прижал к лицу. Анна шевельнулась. Он подался к ней, напряженно и внимательно вглядываясь в её лицо, и увидел, как она открыла глаза. В её взгляде он уловил неровный, трепетный, но такой живой блеск, что невольно прикрыл глаза, не веря тому, что это происходит в реальности. И тут он почувствовал, как её рука тихонько сжала его руку, и снова взглянул на нее. Она выглядела бледной, слабой, но необыкновенно живой. Анна слабо улыбнулась ему и тихо произнесла: — Здравствуй. И снова закрыла глаза. Но он уже осознал, что теперь это не страшное, пугающее забытье, а нормальный сон человека, возвращающегося из очень далекого и опасного путешествия. Откуда пришло это осознание и почему - он не знал, но он был уверен- она вернулась к нему. *** После всех слез, восклицаний, восторгов и прочего, вызванного её чудесным возвращением, Анна довольно быстро, несказанно удивляя этим доктора Милца и Юрия Константиновича, да всех окружающих, пошла на поправку. Как только она смогла без посторонней помощи передвигаться по палате, тотчас попросила Александра Францевича перевести сына сюда. Милц поначалу хотел было возразить, вспомнив про нарушение всех писаных и неписаных правил, но, подчиняясь всеобщей атмосфере тихого ликования, махнул на все рукой, разрешил и привел няню на первое время, пока она не сможет справляться сама. Яков проводил с ней почти все свое свободное время, изредка отлучаясь «по делам»,что было, наверное, лишним, учитывая то, что первые два дня она практически все время спала. Но им редко удавалось побыть вдвоем, так как посетителей было довольно много. Через несколько дней он начал делать робкие попытки испросить разрешения Милца забрать их домой, но Александр Францевич был непреклонен. — Вот здесь, голубчик, позвольте нам судить, как профессионалам. Как только мы посчитаем, что это возможно - все будет, — твердо и безапелляционно пресекал он эти попытки. Здесь побывали все, кто хотел побывать, кроме Антона Андреевича. Анну слегка удивляло это обстоятельство, пока она не выяснила, в чем дело. Он пришел только на пятый день. Тихонько постучал в дверь, и тотчас открыв, вошел. Вид у него был чрезвычайно смущенный и какой-то настороженный. Увидев её в бодрствующем состоянии, он радостно заулыбался, подошел ближе и заговорил, взглядывая ей в лицо, но поминутно же взглядывая за окно и беспокойно окидывая взглядом больничный двор. Анна удивилась снова - на сей раз такому странному поведению. Тем временем, Антон Андреевич частил: — Анна Викторовна, я так рад, что все это завершилось таким образом. Вы просто не представляете себе, как… Она позволила себе перебить его, ибо видела, как ему все это сложно. — Полноте, Антон Андреевич, все обошлось уже. Лучше расскажите мне, что там с нашим делом? — С делом? — переспросил он. — Ах, с делом... Так все хорошо, мачеха созналась, Вы правы были. При допросе и созналась, да и свидетель объявился, так что в порядке все с делом... Он замолчал. Видно было, что что-то мучает его, но он никак не может сказать - что. — Антон Андреевич, что-то не так? — решила она помочь ему, но он неожиданно засобирался на выход, перед этим снова выглянув в окно. — Нет-нет, все хорошо, я позже зайду еще. Вы выздоравливайте, Анна Викторовна! И он, наскоро поцеловав ей руку, быстро вышел за дверь. Анна была в легком недоумении, но позже, оценив его поведение и сопоставив всю цепочку событий предшествующих тому, как и почему она оказалась здесь, она догадалась, в чем дело. «Они поссорились с Яковом. И, видимо, крупно. И все это, видимо, из-за меня. Ах ты, Господи Боже мой... Проблема». В этот момент дверь отворилась, и вошел Штольман. Его появление еще более укрепило Анну в её догадке. Она увидела, как сразу просветлело его лицо, как только он встретился с ней взглядом. Подошел, сел рядом, окинул внимательным взглядом все вокруг и, покосившись на кроватку со спящим сыном, тихо спросил: — Ты что же, вставать пыталась уже? Тебе разрешили? — Все-таки в тебе неистребим полицейский, — засмеялась Анна. Она поняла, что он заметил висящее на спинке кровати домашнее утреннее платье, которое она скинула на спинку стула утром, снова укладываясь в постель, заслышав шаги доктора. — Конечно, — улыбнулся он. — Но тебе на самом деле настолько лучше? Она кивнула ему. Его глаза просияли. — Замечательно, — взяв её руки в свои и коснувшись их губами, проговорил он. Ребенок шевельнулся в кроватке и издал какой-то забавный звук, некое гудение или ворчание. Звук, непохожий ни на что. И Яков пересел к нему поближе, облокотившись на низкую загородку и положив подбородок на сцепленные руки, внимательно посмотрел на спящего сына и о чем-то задумался. От этой картины у Анны перехватило дыхание. Она тихо, насколько получилось, поднялась с постели, стянула со спинки кровати плед, накинула на себя и подошла к нему. Он не заметил её приближения. Видимо здесь, наедине с собой, он позволил себе расслабиться - на лице читалось все, что в этот момент занимало его разум, и Анна пожалела, что видит такое впервые. Она подошла ближе и положила руки ему на плечи. Он шевельнулся и чуть подался к ней назад, положив ладонь на её руку, но взгляда от сына не отвел, и она услышала его тихий голос. — Он забавный. Знаешь, мне иногда кажется, что он улыбается. — Иван, его зовут Иван, — сказала она, и он чуть обернулся и быстро взглянул на нее снизу вверх. — Иван? — переспросил он, но ничего не сказал, видимо ожидая продолжения, но Анна, улыбаясь, отрицательно качнула головой. — Нет... Это слишком длинная история, чтобы рассказывать её сейчас. Она наклонилась и, не удержавшись, легко прикоснулась губами к его виску и очень тихо сказала: — Лучше ты расскажи мне, ты обещал мне в письмах рассказать о том, где ты был все это время. Он поднялся, не выпуская её руки, и посмотрел ей в глаза серьезным, внимательным взглядом. — Ты думаешь, я смогу так скоро здесь об этом рассказать? Думаю, для этого потребуется много времени. И другая обстановка, — закончил он уже веселее. Она почувствовала перемену в его настроении и, решив сменить тему, спросила: — Ты не знаешь, что такое с Антоном Андреевичем? Он довольно странно себя ведет… И осеклась, увидев его лицо - он помрачнел, вспоминая что-то, и она поняла, что сейчас ей лучше пока об этом не спрашивать. Они стояли против друг друга и внезапно оба поняли, что вот так, чтобы не было никого вокруг - такого не было очень давно, и что все самое страшное уже позади, и началось, наконец, что-то новое и светлое, и их потянуло друг к другу. Её руки уже взлетели ему на плечи, а он быстрыми, легкими поцелуями касался ее лица, наконец, нашел губы, и этот поцелуй был уже не отчаянным, прощальным или утешающим, а было другое, новое, и Анна почувствовала, как у нее закружилась голова. В этот момент за дверью послышался какой-то шум, он отпустил её и тихо проговорил ей на ухо таким знакомым, глухим, взволнованным голосом: — Они правы, эти больничные сатрапы... Тебя еще рано отпускать домой. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза - они смеялись и светились душевным восторгом. В этот момент дверь распахнулась, и вошла Мария Тимофеевна. За её спиной маячил Виктор Иванович, и лицо его, при виде открывшейся сцены, сделалось слегка виноватым. Анне мучительно хотелось домой, но доктора все тянули, особенно Милц и наконец она стала подозревать, что он делает это нарочно. Ему было так хорошо оттого, что все, ставшие ему близкими люди находятся рядом, что он не отдавал отчета своим действиям. Анна решила, что уже пора бы с ним поговорить серьезно, и случай скоро представился. Их сын был необыкновенным ребенком - он не плакал и не кричал, он постоянно спал, а когда просыпался, то не плакал тоже, а смотрел на мир вокруг внимательным, как будто оценивающим, взглядом. Анна понимала,что это так только кажется, но это беспокоило её, и она пошла разыскивать Милца и разыскав, спросила его об этом. Александр Францевич улыбнулся и, положив свою большую ладонь ей на плечо, повел её обратно. — Анна Викторовна, голубушка, не волнуйтесь. Уверяю Вас, с ним все в порядке. Уговаривая её подобным образом, он уже довел её до палаты и открыл перед ней дверь. Когда они вошли и подошли к кроватке, то Анна увидела, что малыш не спит, а просто разглядывает окружающий мир рассеянным взглядом своих больших,неопределенного цвета глаз. Александр Францевич наклонился над ребенком и проговорил: — Ну посмотрите, Анна Викторовна - он абсолютно нормальный, здоровый ребенок, что тоже нормально, даже учитывая то, что он родился чуть раньше положенного и при трагических обстоятельствах. По моим наблюдениям, такие дети очень быстро догоняют и даже перегоняют своих сверстников в развитии. Доктор помолчал немного и продолжил свои размышления вслух: — Разве что он очень спокойный, молчун. Так ведь есть в кого. Видимо, у Вашего сына... характер своего отца. Анна, не отрывающая взгляд от личика сына, спросила: — Вы так считаете? Возможно, Вы правы… И если так, как Вы думаете, какого цвета у него глаза? Я что-то никак не могу определить. — Так ведь рано еще, Анна Викторовна. Не всегда цвет глаз можно определить сразу, особенно если глаза эти какого-то особого оттенка. Вот мне почему-то кажется, что у этого молодого человека цвет глаз будет довольно редкого, зеленого оттенка. — Вы уверены? — спросила Анна. — Нет, ну на сто процентов я обещать не могу, — рассмеялся доктор. — Спасибо,— мягко улыбнулась ему Анна. — Вы сегодня необыкновенно добры. Так может быть, Вы позволите нам уже, наконец, вернуться домой? Милц разгадал её хитрость и рассмеялся снова. — Ну что с Вами поделаешь... Хорошо, я разрешу Вам уйти отсюда. Скажем так, через три-четыре дня и ни в коем случае не вечером - только утром. Ночь еще понаблюдаем, а уж потом… Он не договорил, так как Анна, не удержавшись, поцеловала его в щеку, и он пробормотал: — Что с Вами поделаешь, не отпустишь - так сами же сбежите, — улыбнулся Анне еще раз и вышел. Эти оставшиеся дни полетели быстро, все были только и заняты тем, что занялись различными хлопотами. Мария Тимофеевна увлеченно начала готовить комнату к приезду внука и прочим. Виктор Иванович тоже не оставался в стороне и, помимо всего остального, перед тем, как наступил этот знаменательный день возвращения домой, получил огромную по затонским меркам посылку, сразу отнес это во флигель и не объяснил Марии Тимофеевне что там такое, только загадочно улыбался, да ей и не до того было. Штольман все это время жил у них. Тогда, в тот трагический вечер, Виктор Иванович все же уговорил Марию Тимофеевну поехать домой и вернувшись, обнаружил там Олимпиаду, которая приехала, как иногда бывало, внезапно и, как оказалось, очень вовремя. Это был тот редкий случай, когда её приезду Виктор Иванович был необыкновенно рад. Перепоручив Марию Тимофеевну заботам Олимпиады, он вернулся обратно в больницу, ибо спать он не мог, но и видеть близких людей в таком горестном состоянии не мог тоже. Все это заняло какое-то время, и когда он вернулся в больницу совершенно потерянным, в ожидании всякого, новости его ошеломили, и он долго ходил по больничному двору так же потерянно, но только уже от неожиданно счастливой развязки. После того, как стало понятно, что Анне уже не станет хуже, Виктор Иванович подошел к сидящему возле её постели Якову и тихо проговорил: — Яков Платонович, поедемте домой, не в гостиницу же Вам, в самом деле. Вам отдохнуть нужно, выспаться. Поедем. Штольман молча кивнул и, отведя взгляд от лица спящей Анны, взглянул на него. — Поедем. Мне действительно очень хочется спать,— проговорил он тихо, и Виктор Иванович, глядя на него, удивился, насколько он изменился за то время, как Анна пришла в себя. Это был уже совсем другой человек - уверенный в себе, спокойный, только неимоверно усталый. Яков поднялся, и они пошли к выходу, и тогда Виктор Иванович внезапно понял – «Черт возьми, я же не предупредил Машу». Это было спонтанное решение, но все же он надеялся, что все будет хорошо. Так и вышло. Мария Тимофеевна не сказала ни слова в упрек ни тогда, ни позже, а наоборот, когда Штольман ушел наконец в комнату Петра Ивановича и закрыл за собой дверь, подошла к сидевшему за столом мужу, обняла его за плечи и негромко сказала, близко наклонившись: — Витенька, какой же ты у меня… Он поднял взгляд, глаза их встретились, и они улыбнулись друг другу. Потом все шло очень даже неплохо, и даже присутствие Олимпиады Тимофеевны оказалось как нельзя кстати, она поддержала Марию Тимофеевну, пока все не решилось, и даже поспособствовала развитию отношений между всеми, сама того не осознавая. Первые дни она вела себя совершенно иначе, чем обычно, так как в присутствии Штольмана на нее нападала необыкновенная робость, и она большей частью молчала, что радовало Виктора Ивановича. А позже, когда она освоилась и начала вести себя в своей обычной манере - все всегда зная лучше других и давая бесконечные советы по поводу тому и этому, и иногда была совершенно невыносима, это также сыграло положительную роль - когда мужчины уже не выдерживали её натиска и уходили в кабинет Виктора Ивановича заняться шахматами или покером, им было о чем поговорить и они лучше узнали друг друга. В то утро все встали очень рано, Олимпиада Тимофеевна была необыкновенно оживленной, и в столовой за чаем без умолку говорила о том, что нужно было выйти пораньше и непременно помочь Анне собраться, потому как «она многого не знает и мы могли бы ей помочь», и все в таком духе, а Мария Тимофеевна и Виктор Иванович слушали её и никак не знали, чем прервать этот поток слов. Только приход Штольмана заставил её умолкнуть. Он обвел взглядом всех присутствующих, отметив, что все они уже в дорожных платьях и, немного помолчав, негромко и спокойно проговорил: — Пожалуйста, не надо этого. Я вас прошу. Ждите нас здесь. Виктор Иванович, уже неплохо узнавший своего зятя, возражать даже не думал, а женщины просто оторопели, и тогда Виктор Иванович решил спасти положение, проговорив негромко: — Там, во флигеле, коляска для малыша. Я забрал днями, возьмите Яков Платонович, если посчитаете нужным, а мы вас здесь подождем. Последние слова он произнес слегка повышенным тоном, чуть обернувшись к дамам для того, чтобы никаких возражений уже точно не возникало. И их не возникло. Анна стояла в больничном дворе и смотрела на личико спящего на руках у Милца сына. Ей не терпелось выйти пораньше, погода была чудесной, и доктор не стал возражать. Когда, собирая сына домой, Анна открыла чемоданчик, принесенный накануне Яковом, она ахнула - он был полон детских вещей и, конечно, их было в нем гораздо больше, чем требовалось. Перебирая все это, по большей части белое великолепие,в руки ей попалась белая крестильная рубашечка. «Зачем он все это сюда принес, Господи», — улыбнулась она, и от чувства благодарности и нежности к нему, слезы навернулись на глаза. Она постаралась взять себя в руки и попыталась отделаться от мыслей о том, как он все это покупал, ибо представить такое было сложно, и ей потребовались немалые усилия на то, чтобы не воображать эти сцены, потому как тогда собиралась бы она гораздо дольше. Наконец зашел Александр Францевич, и она облегченно вздохнула. «Вот кто отвлечет меня от всего этого», — улыбнулась доктору. Он осторожно взял на руки ребенка, и они вышли в больничный двор. Анна поминутно оглядывалась на подъездную дорогу, ожидая подъезжающего экипажа, и оказалась совершенно не готова, когда сзади, со стороны парковой дорожки, раздался голос, который невозможно было не узнать. — Вы вышли уже, я опоздал немного… Она стремительно обернулась и замерла. «Ради такого зрелища стоило выйти пораньше», — восхищенно подумала она. Вид Штольмана в немыслимо модном темно-сером рединготе, из-под выреза которого выглядывали загнутые кончики белоснежной сорочки, при галстуке и с детской коляской, производил ошеломляющее впечатление. Анна и доктор созерцали эту необыкновенную картину, просто-таки наслаждались ею, и эту немую сцену прервали чьи-то приближающиеся быстрые, легкие шаги. Анна заметила, как у Якова изменилось лицо - как будто бы на него легла небольшая, но мрачная тень. Она обернулась - к ним спешил Антон Андреевич с каким-то невероятно огромным букетом и смущенной улыбкой на лице. Подойдя и отдышавшись, он вручил букет Анне и быстро заговорил: — Анна Викторовна, простите, я только вот поздравить хотел... Раньше не смог. Не знал, что Вас отпустили сегодня, только сейчас узнал. Пока он все это говорил, Анна смотрела не на него, а на Штольмана и осторожно тронула его за руку, держащую ручку коляски. Он не посмотрел на нее, по лицу его было заметно,что происходит довольно мучительная борьба с собой, и она решила не мешать ему. Яков отпустил наконец эту ручку и шагнул навстречу Антону Андреевичу - тот немного отступил назад, но взгляда не опустил. — Антон Андреевич, завтра вечером к нам приходите, — отрывисто проговорил Штольман и протянул Антону Андреевичу руку. Тот взволнованно пожал протянутую руку, на лице его читалось восхищение. Он было хотел уже что-то сказать, но Яков уже отпустил его руку и обернулся к Александру Францевичу. — И Вы, доктор, не забудьте, мы ждем Вас обоих, а Николая Васильевича я вчера пригласил. Он повернулся к Анне и, забрав у нее из рук букет, вручил его Антону Андреевичу обратно. — А это завтра вечером принесете. Самое время будет, — усмехнулся он, и Анна просто ахнула. «Боже мой, этот человек никогда не повзрослеет, впрочем... Наверное, так оно и лучше». Она улыбалась этим своим мыслям и внезапно обнаружила, что Милц уже уложил малыша в коляску, и все трое мужчин молча смотрят на нее. Она встретилась взглядом с Яковом, взгляд его говорил предельно ясно – «Пойдем уже, ради всего святого». И она подчинилась этому умоляющему взгляду. Они наскоро распрощались с Милцем и Антоном Андреевичем и пошли через парк в сторону дома. Они шли по дорожке парка и смотрели на личико спящего сына. Увидев неподалеку свободную скамью, Яков тихо спросил: — Посидим? Она внимательно смотрела в его лицо. Он выглядел немного усталым, но все же счастливым он выглядел больше. Они подошли к скамье и сели. Он взял её руку в свою, и Анна вздрогнула, вспомнив похожие обстоятельства в саду у Софьи Андреевны. Он почувствовал это, и быстро заглянул ей в лицо. Увидев его взгляд, она как-то сразу успокоилась – в его глазах читались только нежность, благодарность, восхищение, любовь и более ничего, кроме этого. Он прижал её пальцы к своим губам, потом осторожно сжал её руку и легко улыбаясь, заговорил: — Помнишь еще тогда, там,— он качнул головой в сторону больницы, и она поняла, что он хочет поскорее забыть весь этот кошмар и даже слово само произносить не хочет. — Мы договорились тогда, что нам нужно многое рассказать друг другу, так кто первый? — Нет, нет, не я. Я просто умру от любопытства, ты же знаешь. Так что, предоставляю тебе первое слово, —тихонько смеясь, ответила Анна. — Хорошо — он пожал плечами. — Я не смогу, наверное, за много дней рассказать все, что рассказать нужно, но сейчас я скажу о том, что важно для нас. Нам… Нам всем, в скором времени, придется уехать. Она встрепенулась было, но он удержал её руки и сразу продолжил: — Не волнуйся только, эта история, с которой все началось- закончилась. Он улыбнулся ей и, она поняла, что это правда. — Просто Варфоломеев предложил мне приличную службу, которая устроит и тебя и меня. Анна оторопела, в сознании быстро замелькали воспоминания и мысли, и она не справилась с эмоциями. — И что же за служба такая... интересная, да еще от Варфоломеева? — слегка язвительно спросила она, пытаясь шутить, но было очевидно, что ей вовсе не до шуток. — Да все отлично, не надо так язвить, — он улыбался, глядя на нее. От всей души его забавляла эта её реакция, он понимал, что лучше бы это не показывать, но ничего не мог с собой поделать. Пауза затянулась. Анна смотрела в его искрящиеся смехом глаза и понимала, что все это эйфория от конечного исхода всей этой их такой непростой и длинной истории. Вспомнив его выходку с букетом, она не выдержала и рассмеялась. — Не надо так тянуть, Штольман, тебе это не идет, — решила она поддразнить его. Его реакция оказалась мгновенной. Он моментально вскочил со скамьи, потянув её за собой, совсем близко она увидела его очень-очень потемневшие глаза и почувствовала, как его губы очень легко коснулись краешка её губ. Потом еще раз. И еще. Её руки сами собой взлетели ему на плечи, и это был самый необыкновенный поцелуй с момента их более близких отношений, и Анна удивилась этому необычайно. До сего момента ей казалось, что в этом отношении она уже испытала все. Яков отпустил её. Вид у него был весьма довольный, и Анна снова вспомнила их встречу в Петербурге. «Он гордится собой и чрезвычайно доволен», — сделала вывод она. А он все же решил, что сейчас самое время продолжить и заговорил как-то по-деловому, быстро и отрывисто, решив покончить со всем этим быстрее. — Мы уезжаем. В Париж. Я буду служить при посольстве. Петр Иванович помог мне подыскать домик в пригороде. Уехать мы можем тогда, когда ты пожелаешь, но не позже, чем через три месяца. Все это он выговорил быстро и четко, внимательно наблюдая за её реакцией. Видимо, он добился желаемого эффекта, поскольку легко улыбнулся и мягко опустил её обратно на скамью. Анна пыталась осмыслить услышанное. — Что же ты будешь делать... в посольстве? — слегка растерянно произнесла она. Он снова улыбнулся ей своей легкой, мальчишечьей улыбкой. — Видишь ли, драгоценная моя. В Париже много наших соотечественников, и у них бывают трудности, которые нужно помочь разрешить путем неких небольших расследований, не привлекая шума. Поверь мне, ничего опасного. Она смотрела в его лицо, мысли текли уже неспешно и стройно. «Ничего опасного- это он, конечно, лжет, в такой работе всегда есть опасности, но чего же я могу еще хотеть от него, если он бросит все это и станет служить каким-то клерком ради моего спокойствия - это уже будет не Яков Штольман, а кто-то другой… Мне не нужен этот другой». Она приняла решение, и ей стало очень легко. Она встала со скамьи, взяла его за руку и потянула за собой. — Хорошо. Я согласна на Париж, на что угодно... Вот только объясни, каким манером вы там с дядей-то пересеклись? Он смотрел на нее снизу вверх каким-то несусветным, восхищенно-потрясенным взглядом, от которого её неудержимо потянуло к нему, но она сдержалась. Он уже поднялся и теперь смотрел ей в глаза сверху вниз, и она почувствовала, что сдерживаться и ему весьма непросто. Она отвела взгляд, посмотрела на безмятежное личико спящего сына и, не глядя на его отца, сказала: — Пойдем, пожалуй. Там, наверное, все с ума сходят. И он сразу откликнулся: — Пойдем. И они покатили коляску по парку. — Однако же и ты ответь мне, почему все-таки Иван? Откуда это? Ведь не может это быть просто так?— неожиданно спросил он. — О да, это вовсе не просто так, - тихо ответила она и задумалась, какие слова подобрать и как объяснить ему все. Они довольно медленно двигались в сторону дома, растягивая это удовольствие от общения друг с другом и предвкушая то, что вскоре этого общения у них будет столько, сколько они заслужили за это долгое, опасное и странное, но, тем не менее, счастливое время. Эта история закончилась, а другая только начиналась, совсем другая история длиною в жизнь.