На твердую память
3 ноября 2017 г., 20:15
И захочется сдаться далекому зову сирен, Подчиниться, принять неизбежность, забыться, уснуть. Чтоб не видеть реальности, давшей пугающий крен, И фатально растущую, скрывшую звезды волну. © Flёur
Он лежал, совершенно не осознавая ни кто он, ни где находится; ни возможности спастись от холода одеялом, находящимся всего в сантиметре от кончиков пальцев вытянутой белой, как полотно, руки. Пространство вокруг наполнял тусклый свет, такой, что нельзя было сказать, это раннее утро, вечер или пасмурный день. Между тем, потребность в одеяле стремительно росла. Миллиметр за миллиметром, превозмогая бессилие и миллионы острых импульсов боли, он продвигался к заветному куску материи, до тех пор, пока рука не почувствовала грубую шерсть. С превеликим трудом накидывая одеяло на себя, он снова погружается в забвение.***
Северус идет по длинному полю. Поле, почему-то белого цвета: и цветы на нём, и трава, и даже вспархивающие тут и там бабочки тоже белоснежны. Вдалеке шумит вода, но как ни старается, поворачивая головой из стороны в сторону, не может найти источник этого мелодичного звука. Не останавливаясь, он шагает туда, где с каждым новым шагом он все отчётливее слышит перезвон девичьего смеха. Наконец, в поле зрения появляется увитые цветами качели с раскачивающейся на них девушкой. Она выбрасывает ноги в лёгких сандалиях вперед и практически летит, за ней по воздуху несётся шлейф огненно-золотых волос. Завидев подошедшего, девушка соскакивает на землю, легко, будто бы и совсем ничего не весит. Она несется на встречу и крепко обнимает его за шею. — Северус, ты здесь! Как я рада тебя видеть! — она замирает совсем близко, а ее рука все еще на его плече. И тепло полностью затапливает его. — Лили, — выдыхает, и от желанного имени легко-легко, как будто с его груди, наконец, убрали надгробную плиту, которая с каждым годом была только тяжелее. Но это значит… — Я мертв, — констатирует он. Но ему хорошо, ничего больше не тревожит его, он берет ее руку в свою: — Лили, я так виноват перед тобой, — вся жизнь прошла в репетиции этого разговора, а он так и не придумал нужных слов. — Не говори ничего, я виновата не меньше тебя, — она порывисто размахивает руками, словно показывая, что уже невозможно исправить, изменить. — Жаль, что все так получилось. И спасибо тебе за Гарри. Он не смеет оторвать взгляд от её изумрудных глаз. Как драгоценные камни, они бликуют и завораживают, кажется, только об этом он мечтал всю свою недолгую жизнь. — Спасибо за сына, — ещё раз проникновенно повторяет она. — Лили, я был просто ужасен, я так и не смог смириться с тем, что он его сын, — он делает ударение на предпоследнем слове. — Северус, это неважно. Ты хотел ему добра, он это поймёт. Её голос тихий и обволакивающий, но где-то внутри растёт дискомфорт, ощущение чего-то, что может быть безвозвратно утеряно, оставлено. — И он победил, мы все победили, — предвосхищает она следующий вопрос, готовый сорваться с его губ. Он обессилено падает к её ногам, утыкается головой в её колени. — Мерлин, спасибо, что все закончилось. Лили, прости меня за… за все прости. Я никогда не желал тебе смерти, — слова все-таки бурным потоком вырываются из его груди, и говорить их её коленям намного проще, чем невыносимым лучистым глазам. Её руки, невесомые, как крылья бабочек, ложатся на его макушку, она в утешающем жесте проводит ими по смоляным волосам. Он слышит тихий плач, на самом краю уха, едва различимый. Прислушивается, замирая. Волна тревоги затапливает его. Он поднимает глаза на неё. Лили протягивает узкую ладонь, предлагая отправиться с ней. И это то, чего он хочет. Жаждет, больше всего на свете. Но плачь становится будто громче и горше. И уже невозможно думать здраво. Мужчина поднимается, снова возвышается над ней, навсегда оставшейся молодой девушкой. — Прости, я должен вернуться, — не желая поддаться искушению и остаться, он скорее разворачивается и делает шаг туда, откуда пришёл. — Северус, тебя там не ждёт ничего, кроме страдания. Это не твоя судьба, — кричит, задыхаясь Лили. Вдруг в голове проясняется, и он видит маленькую теплую ладошку, тонущую в его больших бледных ладонях. — Со мной всегда так, я привык, — горько усмехается он и пускается в бег.***
Она стоит напротив выжженного дома. Воющая хижина сгорела до основания. Место, где в последний раз видели его. Место, где деревянный пол стал мокрым от пролитой им крови. Место, куда она несёт букет из голубых незабудок. В свете заходящего солнца она смотрит, как ободок кольца вспыхивает и гаснет, если повернуть ладонь под другим углом. Она так и не нашла в себе сил снять его, избавиться от этого напоминания. Даже не смотря на то, что она уже дала обещание другому.
