Царевич-лягушка.

Делать нечего, надо Гавриилу идти, жену свою по свету искать, потому как сердце у него не на месте, когда супруги в доме нет. Испросил благословение отца, попрощался с братьями, взял лук со стрелами, сумку дорожную да и пошёл по дорогам по тропинкам возлюбленного своего искать. Долго ли шёл, коротко, а только зашёл он в лес густой, дремучий. Деревья высоченные, грибы здоровенные, тропки путанные, куда идти - не поймёшь. И забрёл Гаврюша в самую чащу леса, где и неба-то между верхушками деревьев не видать. Вышел он на полянку, а на полянке - старичок сидит странный, в шапке заморской, с козырьком. И по одному козырьку видно - мудрый дедушка. - Здравствуй, добрый молодец! Куда путь дорогу держишь, чего не весел идёшь, грустишь, печалишься? - вопрошает старичок. Вздохнул Гавриил, да рассказал ему всё, как на духу. И про судьбу свою горемычную, и про царёвы испытания, и про то, как шкуру лягушачью сжёг. Покачал старик головой, поцокал языком, да молвил: - Дурак ты, добрый молодец, как есть дурак! - вздохнул, ладони потёр. - Не ты лягушачью кожу надел, не тебе её и снимать было! - Что дурак не отрицаю, - посетовал царевич. - Да только разве ж это мне поможет лягушонка моего отыскать? Я, понимаешь, не сплю, не ем... Почти. Переживаю, как там он, бедный, без меня, - горько вздохнул Гавриил, да так всхлипнул, что стало старичку его жалко. Как такому горю не помочь, да когда два таких юных создания в беду такую попали. - Вот что, слушай меня. Был твой Семён великим богатырём, боролся он с нечистью всякой, коей на свете видимо-невидимо. И колдун один заморский так на него осерчал, что превратил его в лягушку, да быть ему лягушкой, пока живёт на свете Кощейка-бессмертная, гадкая да коварная. Она-то лягушонка твоего к себе и забрала, как ты кожу сжёг. Но делать нечего, бери теперь клубок, да и иди за судьбой своей, коль осмелишься! - и дал старик клубок доброму молодцу. Гавриил старика поблагодарил, в пояс ему поклонился, кинул клубок наземь да и пошёл, куда тот покатился. Долго шёл, уж все припасы у него кончались, идёт, грустит, есть хочется. Вдруг видит - медведь ему навстречу. Достал Гавриил лук, взял стрелу, дай, думает, убью медведя. А тот вдруг как вздрогнет, пасть открыл, молвит человеческим голосом: - Не убивай меня, Гавриил-царевич, я тебе ещё пригожусь! - говорящие зверушки - забавная штука, а Гавриил штуки забавные любил, так что не стал стрелять в медведя, отпустил его с миром и дальше побрёл. А есть-то хочется, и только больше. Вдруг глядь царевич а над ним селезень, летит не высоко, как раз стрелой убить можно. Схватил Гавриил лук, только собрался выстрелить, а селезень вдруг вниз опустился и молвил человеческим голосом: - Не убивай меня, Гавриил-царевич, я тебе ещё пригожусь! - вздохнул царевич, да и не стал птичку убивать, жалко стало. Дальше идёт, а в животе уже так и бурчит, от холода чуть ноги не подкашиваются. Вдруг глядь - бежит заяц ему навстречу, большой такой, жирный. Не успел Гавриил лук достать - уж и заяц к нему с речью обращается: - Не убивай меня, Гавриил-царевич, я тебе ещё пригожусь! - вздохнул Гавриил, да делать нечего, отпустил зайца на все четыре стороны. Идёт, последний пряник доедает. Вдруг деревья как разошлись совсем, и вышел он к синему морю. Море огромное, море бескрайнее, а на берегу, на камнях, лежит щука, чуть живая. — Ах, Гавриил-царевич, пожалей меня, брось в синее море! - взмолилась щука. Вздохнул Гавриил, может, он уже так оголодал, что ему и чудится всё это, а только не бросать же щуку помирать? Может, и она чья невестушка, судьба чья-то? Бросил он щуку в синее море, да и пошёл дальше за клубком. Идёт час, другой, в голове милый образ лелеет, ждёт не дождётся встречи со своим возлюбленным, потому что когда думаешь об утехах постельных, то о еде как-то и не думается, а о еде думать никак нельзя. Долго ли, коротко ли шёл Гавриил, а только вышел он к постройке странной. Вроде избушка как избушка, да только стоит на курьих ногах, только ноги большие, выше роста человеческого. А клубок, зараза, прямо в постройку и упёрся, так что делать нечего, надо внутрь. Только вот как, если двери-то не видно? Тут вспомнил Гавриил, чему его брат учил, что со всем в этом мире договориться можно. - Избушка-избушка, встань к лесу задом, а ко мне - передом, а то прямо как-то и неудобно с тобой разговаривать! - крикнул добрый молодец, и избушка закряхтела, заохала, но повернулась, присела, и дверь открыла прямо перед царевичем, мол Велком, то есть милости просим. - Зачем пожаловал? - дверь открылась, а на пороге баба Яга стоит, только не старая, да не страшная, а наоборот, молодая и красивая. - Ты по делу или так, себя показать, других посмотреть? Но уж коли пришёл, то и заходи, нечо холод в дом пускать. О деле говорить будем. - Ты меня сначала накорми, напои, в баньке попарь, а потом и о деле говорить будем, - Гавриилу, конечно, к мужу законному не терпится, но у него уже и живот сводит, и зуб на зуб не попадает, а в таком виде он ни на что решительно не годен, а тем более Ягу побеждать. Гиблое дело, со вселенским злом непожравши драться. - Это можно, - кивнула Яга, да и ввела царевича в дом. - В баньку с девками желаешь или так, единолично? Или тебя ещё и спать уложить, по полной программе? Особе голубых кровей, так и быть, скидочку сделаю. - Но-но! - хлопнул Гавриил кулаком по столу, да так грозно, что кот чёрный на печке аж перекрестился трижды. - Я, гражданочка, женатый человек. И про кровь голубую исключительно верно замечено. Не обманула Яга. Баньку натопила, царевича накормила, напоила, а после и расспросила про все его несчастья, про все приключения. И рассказала, что Кащейка смерть свою держит в игле, иглу в яйце, яйцо в утке, утку в зайце, а зайца в сундуке, что висит на ветке высокого дуба, до которого так просто не добраться. В общем сразу видно, что извращенка. Далёк путь да труден, ну да делать нечего, надо мужа законного возвращать, а потому собрался утром Гавриил в путь, взял клубочек да и пошёл. Долго ли шёл, коротко ли, сказать нет никакой возможности, потому как часов царевич не носил, да и компаса у него не было, да только вышел он к тому дубу, а вот как на него залезть неясно? А сундук, как назло, висит на самом верху. Прыгнул царевич раз, прыгнул другой, шапкой в сундук кинул, сапогом, да всё без толку, хоть бы качнулся, зараза. Вдруг, откуда не возьмись, прибежал медведь, да всей силищей своей на дуб навалился, тот и рухнул. Но тут проблема новая, от удара сундук надвое раскололся, вырвался из него заяц и бегом прочь побежал. Глядь, а за ним уже другой гонится, догнал его, да к земле прижал. Тут из зайца вылетела утка, да только далеко не улетела, настиг её селезень, а стал бить крыльями. Тут утка от испуга яйцо-то и снесла, да прямиком в синее море. Только Гавриил подумал, что грибы он у Яги зря откушал, как дошло до него, что яйцо совсем утонуло, а значит и найти его теперь никак. Сел он на дуб поваленный, голову руками обхватил, да только вдруг видит щуку, а в зубах у той яйцо. Схватил он то яйцо, вынул из него иголку, да и переломил её, а сам к замку кощейки направился. *** В это же время в замке Кощейки. - Касатик, держи дверь! - рявкнул Даниил, на шкаф плечом наваливаясь. - Враги не пройдут, наши не сдаются! Тяни, Сёма, щас мы дверку то подопрём, фиг эта костлявая тебя получит! - Что ей шкаф отодвинуть? - пыхтит Семён, шкаф тянет, а шкаф тяжёлый, ажно до потолка. - У неё какая силища. - Поскорей бы царевич её извёл, - Касатик уже еле-еле дверь держит, лицо разрумянилось, глаза горят, прям герой эпических полотен. - Ежели она тебя в свою постель уложит, то род свой продолжить сумеет, и тогда ждут напасти страшные всё царство-государство! - Я ей живым не дамся! - старается Семён, а шкаф всё не с места, как приваренный. - И вообще, я человек женатый, а потому себя должен блюсти и всё такое. Раз, два... - Три! - навалился Даниил плечом, потянул Сёма, Кас потянул, да и задвинули они шкаф, да и сели около стеночки отдохнуть. Сидят, слушают, а за стенкой больно тихо, словно и нет никого. А под окнами наоборот, шум какой-то. - Любимый!! - кричит вдруг кто-то снизу. Подскочил Семён, к окну бросился, глядит вниз, а под окнами Гавриил стоит, супруг его законный, да руками машет. - Лягушонок мой, спускайся! Я Кощейку победил, так что ты теперь мой совсем! - Так я того... - хотел было Семён сказать, что женится он и не собирался, что не созрел ещё, что и вообще, где же это видано, чтобы один мужчина на другом женился, да и не сказал ничего. - Так я того, дверь забаррикадировал, как мне спуститься-то теперь? - А ты прыгай! - крикнул ему царевич. - Верю я, ничего тебе не сделается, потому что я тебя так люблю, что тебе сделаться ничего совсем не может! - вылез тогда Семён, да и прыгнул. И, как по волшебству, так мягко приземлился, что даже не ударился. Подбежал он к своему супругу, подхватил его за талию, от земли оторвал и впился в его губы страстным поцелуем. Подошли тогда Даниил с Касатиком к окну, посмотрели на то, вздохнули. - А почему ты меня, - спросил Касатик вдруг, да так, что Даниила аж до пяток пробрало, - совсем никогда не спасаешь? А тут должен быть эпилог. - Чего же ты опять, дорогой мой супруг, вернулся от царя невесел? Опять отец тебе поручения трудные даёт? - вот уж два года, как Семён мужем царевичу приходится, а тот всё никак на "лягушонка" своего налюбоваться не может. - Ты не горюй, со всем мы с тобой справимся! - и улыбнулся Семён мужу своему так, что тому хорошо на душе стало. - Да, совсем старик плох стал. Вызвал меня, да и говорит. Чего это мол, у Мишки уже двое детей, у Люцифера дочка, а ты мне никак внуков не наплодишь? Не порядок. Ну, как думаешь, справимся?