Жертва обстоятельств

У них была одна бутылка превосходного виски. Инспектор Тейлор, как выяснилось, прекрасно разбирался в алкоголе, что казалось просто удивительным. Кармел не был любителем спиртного, особенно крепкого, но ответить отказом на внезапное приглашение инспектора Тейлора пропустить с ним по стаканчику в честь окончания его, констебля Ричардса, первого дела, почему-то не смог. Конечно, он думал, что Алан Тейлор непременно проведёт его в одно из этих тесных и пропахших табачных дымом заведений, которые располагались вдоль набережной, но инспектор просто потащил его на выдающуюся далеко в море скалу. — Ничего лишнего, Кармел, — воскликнул он, усаживаясь прямо на землю и подгибая под себя одну ногу. — Только хороший виски и первозданная красота природы. Кармелу не оставалось ничего другого, кроме как сесть рядом с начальником и задумчиво устремить взгляд на удивительно спокойную гладь моря. Чайки кружили в небе, оглашая редкими криками бухту Скарборо. Буря миновала, а следующая должна была грянуть не скоро и им было нечего бояться. Рыбаки вновь выйдут в море, забросят в него свои сети и вытащат их наполненными блестящей и трепыхающейся рыбой. Тогда чайкам будет чем поживится, особенно не утруждаясь. Жизнь вернётся в привычное русло для всех, кроме обитателей Грей-Касл-Холла. Для них, пожалуй, этот мир перевернулся навсегда. Столько людей разом лишились тех, кем дорожили куда больше, чем желали. Разыгравшаяся трагедия была достойна пера драматурга, и констеблю Ричардсу было даже жаль, что единственные, кто может увековечить её в виде полицейских протоколов — это он сам и инспектор Тейлор. Только-только поступив на службу в полицию, Кармел чётко поделил для себя мир на чёрное и белое. Есть преступники и они всегда виновны, есть жертвы и они всегда правы. Грань между этими двумя категориями определялась буквой закона. Их работа не должна была знать никаких полутонов, потому что тогда она теряла смысл. Некоторое время они сидели молча, по очереди прикладываясь к бутылке, пока инспектор Тейлор внезапно не спросил: — Ну и как оно вам, Кармел? Ощущаете окрыленность от того, что преступнику воздалось за его деяние? Кармел покачал головой. Удовлетворения он не чувствовал. Напротив, ему казалось, что они что-то сделали неправильно, хотя однозначное деление на чёрное и белое сохранилось. — А кто действительно виноват, Кармел? — задумчиво спросил инспектор. — Ливингстон, конечно же, — без запинки ответил констебль Ричардс, с недоумением глядя на своего начальника. Алан все так же задумчиво качнул головой. — Да, он толкнул Джона Уилсона со стены, но ведь никто не рождается с желанием толкать со стены несостоявшихся любовников. И заметьте, не одна лишь ревность стала причиной того, что Ливингстон пошел на преступление. — А что же? — с недоумением поинтересовался Кармел, для которого все в этом деле было предельно ясно. И ему хотелось во что бы то ни стало сохранить это ощущение ясности: ведь если обвинять в преступлении, то без сомнений. Обвинение выдвинутое с сомнением ничего не стоит. — Усталость, — спокойно пожал плечами инспектор Тейлор. — Ливингстону было тесно в Грей-Касл-Холле. Он скучал. Его амбиций и сил хватило бы на то, чтобы механизм всего графства работал, как часы, но он разменял себя на спокойствие лорда, который строил в своем поместье свою собственную модель идеального мира. А когда в награду за все возможности, которыми он пожертвовал ради чужого беспечного благополучия, он захотел личного счастья, но не смог обрести его, пришла жестокость. Он не мог оставить Грей-Касл-Холл, потому что ему было жаль своих сил потраченных на это место, а существование рядом с Джоном Уилсоном становилось все более и более невыносимым. Вы не задумывались над тем сколько лет он любил Джона Уилсона, ни говоря об этой любви ни слова? — Нет, — покачал головой Кармел. — Восемь лет или даже больше, — спокойно ответил Алан, продолжая глядеть на море. — Вы бы смогли совершенно безнадежно любить человека восемь лет, Кармел, и не ожесточиться? Я бы не смог. Кармел промолчал, не зная, что ответить. Ему хотелось уверенно сказать, что человек, воля которого сильна, должен быть способен вынести какое угодно испытание и что он сам уж совершенно точно не пошёл бы на преступление, но он знал, что это не так. Восемь лет любить человека, который совершенно точно не полюбит тебя в ответ, рвать душащие тебя путы, но не иметь сил освободиться, просто потому что отдать свое сердце кому-то другому после такой любви будет предательством. — И знаете, Кармел, что самое ужасное? Что, вероятно, на самом деле это даже не было любовью, а было простым желанием обладать безраздельно именно этим человеком. Если Ралф Ливингстон и любил кого-то, так это лорда Эшера. Точно так же, как лорд Эшер в действительности, вероятно, любил только Ливингстона, а к мистеру Уилсону испытывал лишь эстетический интерес, как к картине или красивой лошади. Помните, я сказал, что убийца не достоин жалости? — продолжил инспектор Тейлор, делая большой глоток виски. — Полагаю, что в этом случае убийца заслуживает жалости более всех остальных. — Но ведь и наказание он заслужил, — осторожно возразил Кармел. — Разумеется. Но никогда, Ричардс, не забывайте, что в то время, когда вы не являетесь полицейским, вы являетесь человеком. Иначе сами когда-нибудь станете Ралфом Ливингстоном. — Что вы хотите этим сказать? — Чувства, которое испытывал Ливингстон, было слишком сильным для него. К кому бы он не испытывал эти чувства. — И оно убило его? — Нет, Кармел, Ралфа Ливингстона убила его же собственная рациональность, которая не выдержала схватки с этими чувствами. Ливингстон был дворецким, но не был человеком, — покачал головой Алан Тейлор, снова делая большой глоток. Немного помолчав, он внезапно улыбнулся и искоса глянул на своего помощника. — Но, как бы там ни было это ваше первое дело и потому вы должны извлечь из него как можно больше уроков. И не только тех, что касаются нашей профессии. — Какой же вы считаете главным в этой истории? Помимо бесценного опыта допросов под видом светской беседы. — Решите, что вам больше по душе — чувства или рациональность — и никогда не забывайте о том, какой выбор вы сделали. Кармел сделал глоток виски и усмехнулся. — Вы бы, конечно, посоветовали выбрать рациональность. — Слишком много любви, Кармел, а я не люблю любовь. Посмотрите, она превращает людей в преступников и жертв. Иногда одновременно, — горько усмехнулся инспектор Тейлор, искоса глядя на своего подчиненного. Констебль Ричардс пожал плечами и отвернулся. Его начальник был бесконечно далек от всего человеческого и если и говорил о чем-то более менее отстраненном все равно рассматривал предмет сквозь призму работы. — Вы бы, пожалуй, могли сказать, что Джон Уилсон сам допустил собственную смерть, пойдя на поводу у эгоистичного желания леди Эшер. — Кто знает, — пожал плечами Алан. — Быть может, не пойди он, как вы выразились, на поводу у эгоистичного желания леди Эшер, ничего бы этого не случилось. Ливингстон мог простить Джону Уилсону то, что его сердце принадлежало другому человеку, но простить того, что другому человеку принадлежал сам Джон Уилсон он не смог. Есть такие люди, которые, не имея возможности обладать, желают, чтобы этой возможности не было ни у кого. Они могут смириться с тем, что предмет их любви не принадлежит им самим, но если им вдруг овладевает кто-то другой, они сходят с ума. Последняя капля, если вам угодно. — И ведь все они, — Кармел задумчиво смял в пальцах сухую травинку, — все, кто служил в Грей-Касл-Холле, безмерно уважали Ралфа Ливингстона и считали лучшим дворецким во всей Британской Империи. Его почти что боготворили. — Но ведь он и был лучшим, разве не так? Лучший дворецкий и самый прекрасный человек на свете далеко не одно и тоже. — А мне кажется, напротив, эти понятия очень близки. Алан Тейлор лишь молча кивнул, скорее каким-то своим мыслям, чем словам Ричардса, и невыразительно уставился на линию горизонта, к которой клонилось солнце. Над скалой вновь повисла тишина. — Кармел, — инспектор Тейлор внезапно прервал воцарившиеся молчание, в упор взглянув на Ричардса, но почему-то не спешил продолжать фразу, начатую с обращения. — Да, инспектор? — отозвался констебль больше для того, чтобы напомнить о себе. Но инспектор покачал головой и перевел взгляд на закатное небо, в котором реяли чайки, оглашая своими протяжными криками бухту Скарборо. — Если вы творите себе бога, Кармел, то удостоверьтесь, что не творите его из дьявола.