We've been missing each other

Когда Ожогин вышел из ванной, его любовник поспешил спрятать апельсиновое печенье, которое ел, сидя на кровати. Поспешил, потому что знал, как мужчина этого не любил. Вернее сказать, он не любил крошки в постели. Лицо у Ивана как обычно было невозмутимое, что составляло весьма забавную контрастность с его внешним видом; злосчастную сладость он либо не заметил, либо постарался не замечать и, спокойно пройдя в комнату, прилег на свою половину кровати, взяв книгу. Ростислав какое-то время просидел, глядя на мужчину, а затем не удержался от вопроса: — Мне вот интересно, — начал он, — а не трудно ли сохранять суровый вид, когда на тебе лишь оранжевое полотенце? — Не трудно, — Ожогин прервался, коротко взглянув в сторону парня. — Предугадывая твой следующий вопрос — и без него тоже не трудно. Быть может, хочешь еще и проверить? — А, знаешь, вот хочу, — Колпаков ухмыльнулся, придвигаясь к мужчине и, приподнявшись на локте, навис над ним, создавая эдакую ширму из собственных волос. — Продемонстрируешь, мистер «у меня всегда серьезное лицо»? — С тобой мне, полагаю, никогда не удастся дочитать даже главу, — прикрыв глаза и выдохнув, Иван отложил книгу, после чего приподнялся, целуя любовника в губы. Тот лишь усмехнулся, забираясь сверху и отвечая, обнял мужчину за шею. Вскоре майка с домашними шортами отправилась за пределы кровати, а крепкие руки Ожогина плавно прошлись по торсу парня, вынуждая того чуть вздрогнуть, поддаться. За время их отношений он успел как следует познакомиться со всеми наиболее чувствительными участками тела любовника — знал, где касаться, чтобы вызвать дрожь, знал где — чтобы с легкостью сорвать стон. И его невозмутимое выражение лица в совокупности с подлыми знаниями вынуждало Ростислава отводить глаза, лишь бы не столкнуться взглядами. До черта уверенные движения, умелые, сводящие с ума, опаляющее кожу дыхание, поцелуи, снова дьявольские прикосновения. С Ожогиным пытаться сыграть в «а тебе слабо?» — себе дороже. Независимо от ситуации, места, обстоятельств. Колпаков на собственной шкуре не раз убеждался в том, что этому человеку преград нет, и способен он на все. Но продолжал играть с огнем. Ласкающая член рука, пальцы, оглаживающие бедро, нажимающие сильнее в знакомых чувствительных точках — и все это, черт бы его побрал, с самым невозмутимым лицом, со взглядом, от которого хотелось просто спрятаться. Ростислав часто звал его психом — и в очередной раз убеждался, что был прав. И в тот же раз клял себя за длинный язык. Движения размеренные, мучительно-медленные. Он издевается? Никаких сомнений. Более того, это уже смахивало на пытку. И этот треклятый взгляд! — Колпаков просто не выдержал. — Ну хватит, эй, — тихий шепот. Сам ведь виноват. — Перестань так пялиться на меня, ты мне в душу смотришь… О, если бы с Ожогиным было так все просто — с ним было бы скучно. Ни тени усмешки, ни тени согласия. И резкий набор темпа, буквально выбивающий из легких воздух, из горла — стоны. Ростислав его убьет. Ни на мгновение не пожалеет. Тяжело дышащий парень, растрепанный, измученный, как-то слишком мало походил на человека, собравшегося кого-то прикончить. — Ты ведь знаешь, что я тебя ненавижу? — Колпаков поклялся себе мысленно, что если узрит или услышит хотя бы нотку невозмутимости — достанет из ниоткуда сил и подобьет ему глаз. — Несомненно, — в ответ спокойный голос. Он точно бессмертный, раз так нарывался. Ростислав с трудом приподнялся, зло глядя в глаза своему любовнику: — Если сейчас же не сделаешь морду попроще, я тебя ударю, клянусь. Довольная улыбка все-таки коснулась губ мужчины и тот мягко, даже с какой-то нежностью посмотрел в лицо парня. — Когда у тебя столь забавная мордашка, львенок, мне и проиграть не жалко, — и усмехнулся. Слишком легко. Слишком подло. Этот дьявол прекрасно знал, что в очередной раз победил.