We've been missing each other

Ни один источник света и тепла не может быть вечен. И они убедились в этом на собственном опыте — тогда, когда пришлось глотать дым от потухшего костра чувств, когда пришлось жечь пальцы о еще горячую, но уже погасшую лампочку прежнего взаимопонимания. Та не выдержала, перегорела. Как и они друг к другу. Просто разошлись в один день так же быстро, как и сошлись когда-то. Полили уголья ледяной водой и потушили сожаления. Это было совместное решение. На пепелище любви не выстроишь. А значит, прощай. Прощай… Ожогин примирился с этим не без трудности, но без безумных позывов вернуться. Его костерок потушен — сожалеть не о чем, винить некого. Все позади. Ростислав же лишь был мрачнее какое-то время. Не было того ключа энергии, жизни. Но всякой трагедии свой срок, он тоже оправился, тоже вернулся к повседневности. Забылся, но не забыл. Но кто же знал, что все обернется потом так? Протянутая рука и один зонт на двоих, под которым неимоверно сложно поместиться, а от того почти нет защиты. И эта близость буквально плечо к плечу, рука к руке — почти обязательная, безжалостная, вынужденная. И сидя в гостиной Ивана, кутаясь в плед, поскольку зонт почти не спас от дождя, и глядя на выключенный телевизор, Ростислав думал лишь о том, насколько все идет… Не так. Неправильно. Неверно. Их дороги разошлись на перепутье. Не нужно сводить их снова, нельзя смотреть в дьявольски манящие глаза Ожогина и поддаваться, нельзя наступать на одни и те же грабли, даже если хочется. Нельзя. Но иначе не получалось. Они грелись под одним пледом с чашками горячего чая в руках. Грелись, глядя в телевизор, что был лишь фоном ради отсутствия неловкой тишины. Ради создания звукового барьера, чтобы было легче, было проще. Чтобы не пришлось говорить самим. Вот только слова не нужны порой. Не нужны тогда, когда чашки отставлены, мокрые волосы липнут к лицу, а губы робко касаются чужих — властных, но нежных, тех, в которых уверенности больше, лишь подай знак. Ошибка? Или верный шаг? Какая к черту разница, если Ростислав так скучал по этому гаду, по всем его мерзким ухмылочкам, по сдержанности лица, по непроницаемости глаз. Скучал, господи. Не мог забыть, не мог отбросить в собственном бессилии. Ведь их последний разговор был холоден, был болезненно остр и пропах чем-то безнадежным. Безвозвратным. Тогда назад не было пути. Что же сейчас? Колпаков боялся. Боялся, как ребенок. Что все рухнет так же быстро, как вернулось на миг. Что вновь будет лишь пустота. Что преграда в несколько шагов — в несколько секунд — была преодолена напрасно. Но рука в руке. А глаза Ивана смотрели как-то слишком тепло. Слишком… Боже, он уже не знал — искренность ли это. Но взгляд был более многословен. Более красноречив, чем губы. И в его глазах цвета тучного неба без труда читалось: «Только дай мне повод — и не беспокойся больше ни о чем». Предложение. Последнее и не знающее отказа, которого даже быть не может. — Знаешь, Вань, — голос Ростислава звучал тихо, почти как слабый писк котенка — но было в нем что-то лишь каплей смешливое, щепоткой же — милое. Повод. Самый что ни на есть глупый, но, право, сюда неимоверно подходящий. Ведь был один зонт на двоих, на двоих один плед. И льнувшие к лицам волосы, — а завтра снова обещали грозу…