We've been missing each other

Отдавать инициативу в чужие руки было для Ивана непривычно. В какой-то степени. Но руки эти, к счастью, были крепки и уверенны, так что для робости в их твёрдости места определенно не осталось. Ожогин смотрел внимательно, с искоркой интереса и легкого волнения в глазах. Ожогин позволял ласкать себя рукам того, кого обычно предпочитал доводить до исступления сам — действиями-мазками, словами-выдохами, прикосновениями-клеймами. И чувствовать ладони Колпакова на своей талии, чувствовать их скользящие, дразнящие движения, то, как пальцы сжимают ягодицы, как с силой гладят бедра… Лишь резкий выдох, когда чужая — на деле же родная — ладонь медлительно-вызывающе ласкает член, сжимает у основания, поднимается выше, и большой палец уже массирует головку — с какой-то издевкой, что ли. Ту, если постараться, можно разглядеть в глазах Ростислава. Каков же наглец. Оказаться под кем-то для Ивана было не в нове. Вернее сказать, раз был далеко не первый, но когда был последний — Ожогин уже не помнил. Прошлое порно-актера осталось для него в прошлом, и он об этом даже не вспоминал. До сегодняшнего дня. До момента, когда согласился — или не соглашался? — на это. А вспомнил потому, что руки Колпакова — другие. Совсем другие. Они хоть и обходятся без чрезмерной ласки, которой так и прет от парня, но в прикосновениях есть что-то… заботливое, что ли. Искреннее. Потому что это не порно, а реальная жизнь. Тот разврат уже позади. Давно позади. У рук из прошлого не было желания позаботиться, не было цели доставить удовольствие. Те руки, пожалуй, стремились погрубее и поэффектней все сделать — сжимали порой до синяков, ногти болезненно вонзались в плоть. Но теперь неважно. Тогда не было плохо. Тогда было все равно. А сейчас… До мелкой дрожи приятно, чего врать. И тянешься всем телом лишь потому, что хочется прижаться к любимому и единственному источнику — нет, не тепла — жара, огня. В Ростиславе всегда было что-то не от мира сего — в глазах, пожалуй, в улыбке, не дьявольское, но и не ангельское. Слишком коварен для херувимчика, недостаточно опасен для демона. Просто он есть то, в чем Иван всегда нуждался. В ком нуждался. И впустить его, открыться ему, впиться в губы, не кусая, но целуя терпко и страстно — признание в вечной любви, пожалуй. Обещание, что нерушимо. Потому что здесь и сейчас — настоящее все, искреннее, даже собственный невольный стон, вцепившиеся в крепкие плечи любовника руки. Все подлинное. Движения уверенные, ритмичные — Ожогин всем своим существом чувствовал парня в себе, чувствовал его горячие губы на своих, чувствовал единение не только тел, но и душ, пожалуй, коли те существуют. И быть с ним, открываться ему — неземное удовольствие, доступное Ивану все же на земле. Мир вокруг плавился свечным воском, а перед глазами уже мелькали пятна, руки с силой сжимали плечи Колпакова, пока родной голос не прошептал с долей ласки и плохо скрытого дурмана: «Обними меня крепче». Руки сомкнулись за шеей, дыхание участилось, а губа была невольно закушена в бессмысленной попытке сдержать зачем-то голос. Ладонь любовника уверенно и быстро ласкающая член выбивала из тела последние силы. И лишь по венам ледяной огонь, а в глазах — серая галька. С Ростиславом хорошо. Без громких и заоблачных слов — Ожогин просто с ним счастлив. И с ним, хвала богам, все по-настоящему.