Forever & Ever

      В ее комнате витал затхлый цветочный аромат похоронных цветов, мимолетный запах которых в воздухе тянулся настолько тонким и едва уловимым шлейфом, что твой разум и чувства отчаянно пытались выявить и ухватиться за него. И он скрывался от тебя и снова возвращался, вызывая в тебе ту до безумия странную потребность постичь истинный аромат.       С нотками тонкого официоза, легкости и непринужденности, комната Хару была замаскирована точно под похоронное бюро, почти создавая отрицательное впечатление и вызывая у посетителя ощущение подозрительности и тревоги, словно что-то пойдет не так.       Кай лежал там, погруженный в мягкость ее изысканных розовых и желтых одеял. Чувствуя неловкость, он уставился немигающим взглядом в потолок, наблюдая за тем, как дрожали тени от деревьев. Хару лежала рядом с ним, прикрыв одеялом обнаженную грудь и всецело погрузившись в свои раздумья.       Всегда после занятий любовью у них было так. Тишина. И он часто задавался вопросом, что бы это могло значить. Она не проявляла никаких эмоций, ни чувства счастья, ни удовлетворенности, только принятие этого и лукавство. Сначала Кай считал это частью характерного ей чисто японского женственного нрава, но через некоторое время он задумался о том, удивившись, как она умела выходить из любой ситуации, оставаясь при этом полностью безучастной. Чем сильнее он сближался с ней, тем больше она была похожей на призрака. — Хару, о чем ты думаешь? — спросил он.       Девушке потребовалось некоторое время, чтобы ответить. — О всяком, — прошептала она. — О всяком? — Да. — Например? — Прямо сейчас, я думаю о пляже. О поездке туда со своими родителями, если бы я была младше. Я люблю пляж, особенно когда там никого нет. — Мне тоже нравится морское побережье, — бесцельно ответил он. Парень даже и не подумал о своем заявлении, просто выдав то, что, по его мнению, имело смысл. Он перевернулся на бок к ней и взглянул на стену, на которую девушка так рассеянно смотрела. — Ты все еще любишь Демаркуса? — быстро спросил он первое, что пришло в голову. — Почему ты спрашиваешь меня об этом? — ее голос был лишен каких-либо эмоций. Кай едва смог уловить то, как она отреагирует на поставленный вопрос, и каким будет ее ответ. — Потому что теперь ты со мной…       Она ничего не сказала. Наконец отвернувшись от стены, Хару начала смотреть на небольшой повторяющийся узор на обоях, очерчивая кончиком пальца орнамент лепестков. — Понятно, — Кай наконец понял, каким был ответ. — Хару, я вообще больше не уверен в нас.       Девушка посмотрела ему в лицо. — Я не думаю, что мы подходим друг другу, — объяснил он, крепко сжав в кулаке край одеяла. — Ты что, хочешь со мной порвать? — спросила она без слез, печали либо сожаления. — Да… Думаю, что да. Прости, Хару.       Молчание. — Ты расстроилась? — обернувшись и посмотрев ей в глаза, парень понял, что только что сказанные им слова не в состоянии были проникнуть сквозь выстроенную стену ее воздушного замка, и это только сильней повергло его в ступор. Даже несмотря на то, что у нее к нему не было никаких чувств, шатен ожидал хоть малейшей реакции с ее стороны, но то, что он видел, было воплощением вопиющего пофигизма. — Хару, — повторил он снова, пытаясь достучаться до нее. — М? — она посмотрела на него. — С тобой все в порядке? — Да, я в порядке, — девушка кивнула и внезапно покраснела, как будто оказалась в затруднительном положении, отвернулась и повернулась к противоположной стене, избегая с ним взгляда.       Кай выскользнул из постели и, собрав свои вещи, стал одеваться. — Кажется, мне стоит уйти, — произнес он. Парень заведомо знал, что она не собиралась ничего говорить, поэтому и не ждал от нее ответа. Как только он, наконец, полностью оделся, то встал, и снова посмотрев на нее, задался вопросом: было ли что-то, что ему следовало бы ей сказать? Возможно, какие-то слова утешения или сожаления? Он не думал, что все так закончится. Не было ни драмы, ни искры, ничего. Чувство, словно шатен пробирался сквозь туман: вначале стоял на одном месте, а после — блуждал сквозь бледную дымку только ради того, чтобы вернуться к реальности.       Еще раз вздохнув, парень в последний раз осмотрелся по комнате. Наконец он понял, что лучше всего просто уйти. — Прощай, Хару.       В голове шатена промелькнул вопрос: правильно ли это. Но ответа опять-таки не последовало.       Подойдя к двери, Кай схватился за холодный металл ручки, открывая ее. Рука парня задержалась там всего лишь на миг, покуда он не услышал ее призрачный мягкий голос, словно доносящийся из могилы. — Прощай.

***

      Это было то время суток, когда закатное солнце залило светло-оранжевым, почти золотистым цветом весь город под ним, сгущая краски на молоденькой зеленой листве весенних деревьев, бледных бутонах вишни да отражаясь бликами на стенах высоток и стеклах проезжающих мимо автомобилей.       Уруха смотрел в окно вслед своим согруппникам, когда те, засидевшись допоздна, только разошлись по домам. Опираясь на оконную раму, парень уставился на улицу, словно витая в облаках и не думая ни о чем; притих, как ребенок, который созерцал последние минуты захода солнца. Позади себя он слышал, как ходит по гостиной Аой, двигает инструменты и ставит их на принадлежащее им место. Парни работали над песнями в течение нескольких часов, репетируя и пробуя новые приемы в исполнении. Энтузиазм, который они ощутили после новостей о турнире несколько дней назад, побудил двинуться вперед и дал пятерым из них еще больше энергии и драйва. Время, проведенное за болтовней и музыкой, пролетело мимо них.       Наконец они упали в теплые объятия хорошего настроения, дружбы и надежды. Ребята собирались завоевать мир. Им много было что сказать и выразить. Возможности музыки и искусства представлялись им как неизведанные земли, и парни, словно безмятежные странники, начали пробивать себе дорогу, готовые преодолеть и решить любую проблему, вставшую на их пути. Они были молодыми, нетерпеливыми, вспыльчивыми, и, самое главное, ощущали внутри себя странное чувство неуязвимости, что если старались изо всех сил, то были достаточно открытыми, если всей душой любили музыку, то могли чего-то добиться. — Ох! Во мне еще столько энергии, — рассмеялся Аой. Уруха обернулся, увидев, как тот забрался на диван, а затем встал на ноги и огляделся по комнате, словно что-то забыл. Парень излучал бодрость и живость. Он взглянул на Уруху и, смотря на него, наблюдал за очаровательным сиянием солнечных лучей, тронувших его черты лица. — Я люблю тебя, — точно его озарило, сказал брюнет, на что тот просто уставился на него немигающим взглядом. — Я люблю тебя, — нараспев протянул Аой и, подойдя к нему, заключил в крепких объятиях. Уруха в ответ, неловко чмокнул его в губы, заставив молодого человека усмехнуться от такого проявления чувств. — Ты такой странный, — влюблено улыбнулся он.       Подняв руки, Уруха провел ими по волосам Аоя и, снова наклонив голову, поцеловал его, мягко накрыв губы. Несмотря на всю свою искренность, Уруха ужасно целовался, но для Аоя, который любил его всем сердцем, вся эта неуклюжесть была наоборот милой и до чертиков трогательной. Он улыбнулся, когда парень снова поцеловал его, и на его молодом, красивом лице засияла широкая озорная и счастливая улыбка. Уруха отпрянул и посмотрел на него. — Что? — спросил он. — Ничего, детка, — Аой не мог перестать улыбаться. Любуясь им, он смотрел на парня, чувствуя внутри себя непостижимую радость, которая в любой момент была готова взорваться внутри него, как вспыхнувшая звезда, как багряная Сверхновая. — Эй, — взяв его за руки и раскачивая ними, брюнет ворковал и ликовал. — Эй, — коротко отозвался Уру. — Эй, — нараспев ответил ему он. — Эй, — то же самое произнес тот, чтобы создать эффект комичности. — Ах! Что-то очень тихо! — рассмеявшись Аой отпустил руки и, подойдя к стерео, опустился вниз на колени, посмотрев на коллекцию компакт-дисков парня. Пробежавшись взглядом по названиям записей, гитарист быстрым движением пальца вытащил одну и, напевая себе под нос незамысловатую мелодию, открыл блестящий, квадратный пластиковый бокс, вынул оттуда диск и вставил его в музыкальный центр. Он перевернул бокс и прочитал трек-лист. — Что ты включил? — поинтересовался Уру, стоя на том месте, где и был. — Нашу песню, Утеночек, — ответил тот, пролистывая треки, пока не остановился на «Forever & Ever». Поднявшись на ноги, он развернулся и в официальной манере протянул ему руку и поклонился, словно они находились в банкетном зале. Выглядело это, конечно, немного смешно. Этот молодой человек, беспризорник и почти сирота, стоя в переполненной гостиной, вел себя так, словно был хорошо воспитанным джентльменом и любезничал с парнем, в такой манере будто бы тот был дамой, наигранно-горделивым тоном спрашивая его: — Можно тебя пригласить на танец?       Уруха уставился на открытую ладонь перед собой, не имея ни малейшего понятия, что делать. В отличие от Аоя, он не был таким спокойным. Он понимал, что если будет танцевать, то только сильней засмущается, однако отказать брюнету он не смог. Поэтому с большой робостью парень подошел к нему и мягко взял за руку. Аой сторицей ухмыльнулся, прежде чем поднял взгляд. Выпрямившись, он сжал ладонь Урухи и притянул его к себе настолько близко, что парни едва не столкнулись лбами, а пространство между ними тотчас же сократилось. Брюнет обхватил руками его талию, соединив их позади него. — Обними меня за шею, — прошептал он.       Кивнув, Уруха обнял его и в своей манере снова неловко клюнул парня в губы. — Прости, если я увлекусь тобой и наступлю на ногу, — взволнованно предупредил он. — Все в порядке. Образно говоря, ты уже это сделал, — тихонько рассмеялся брюнет. — А? — Проехали, — улыбнулся он. — Я просто прикалываюсь.       Выпятив губы и мягко прижавшись ими к верхней губе Урухи, он позволил себе почувствовать, как любовник скользнул языком в его рот. Брюнет не спеша сделал шаг в сторону и повел гитариста за собой, который осторожно следовал за ним. — В ударе, — прошептал он ему, когда тот сделал еще один шаг к противоположной стороне.       Игриво, он быстро шагнул назад и засмеялся, снова подтянул его к себе и качнулся в ритме мелодии. Уруха посмотрел на него, все еще побаиваясь раскрыться в танце. — Давай же, — хохотнул Аой. — Это же ведь как катание на коньках.       Когда барабанный ритм ускорился, и песня расцвела в прекрасной мелодии, Аой вздрогнув от радости, крепко обнял Уруху и начал кружить его по комнате, смеясь и хихикая как беззаботный ребенок. Ноги шатена подкашивались и даже наступали на ступни Аоя, но через некоторое время после совершения стольких ошибок и неловких движений он перестал париться и просто позволил любовнику вращать себя кругами по комнате. Губы парня растянулись в милой улыбке, и он засмеялся.       Комната вокруг них, казалось, исчезла в дымке от круговорота танца, и как только они, наконец, замедлились, то не могли смотреть ни на что другое, кроме как на друг друга. Казалось, что мир вокруг них растаял и исчез, смылся радостью. — Ты любишь меня? — улыбнувшись, спросил Аой. — Люблю, — ответил Уруха. Аою нужно было это услышать. Он всегда это делал.       Ему нужно было знать, что его любят, чего он, собственно, и хотел. Брюнет нуждался в этом больше всего. Слышать слова любви для него, было сродни бальзаму на сердце, сродни холодной ткани на его лихорадочном лбу, но, что более важно, они наполняли его желанием жить. И подобно мелодии песни, он почувствовал, что его собственная душа поднимается ввысь. — Samayoi… — с душой пел Аой вместе с песней, позволяя себе раствориться в мелодии, — Tsudzuketeru Kawaita kokoro wa… — Уруха радостно засмеялся, как только услышал его игривое пение, — … Aisaretai to negau Hodo kizutsuite…* — продолжил он.       Аой был похож на того мальчика, которым Уруха его знал. Диким и сумасшедшим. Шатен положил голову ему на плечо и, закрыв глаза, прислушался к его пению, сосредоточившись на пылком естестве Аоя и исходящем от него тепле. Оно согрело Уруху, как только тот прислонился к брюнету, покачиваясь в такт мелодии.       Как только песня, наконец, подошла к концу, они остановились там, где и стояли, все еще держась за руки, словно застыли в данный момент времени. Уруха почувствовал странное ощущение, словно он знал и помнил тот отрезок времени так же, как и сейчас. Как будто в будущем, вдалеке от этого момента, он смотрел на прошлое, зашифрованное в ночном небе, чувствуя сияние далекой звезды, которая тысячу лет назад ослепительным пламенем взорвалась на небосклоне; звезды, которая все еще сияла, давая блики по всей вселенной, где ни за что и никогда, не сошла бы с небосвода и, спустя годы, он мог бы взглянуть и поразиться ее мерцающей красоте.       Он стоял напротив него. Дыхание перехватило. В этот переломный момент, в этот проблесковый миг, он ощутил смысл вечности и ее благодати.

***

      Попрощавшись с Реем, парни бродили по пустым улицам Токио, пробирались сквозь переулки, смеялись и шутили. Спрятав руки в карманах своих старых джинсов, Рейта смотрел, как Руки неровной походкой шел впереди него, словно не мог контролировать свои собственные шаги. Тот двигался как пьяный, но, по правде говоря, этой ночью он просто выглядел беспокойным парнишкой. Он устремил взгляд в небо. — Ты знаешь, если достаточно долго смотреть на одну звезду, то можно увидеть и другие, — сказал он, указав пальцем вверх. — Они становятся видимыми через некоторое время, — добавил он. — Да ладно? — подняв голову и увидев одно созвездие, Рейта уставился на него и, как сказал Руки, через некоторое время на синем бархате ночного неба замерцало еще больше бледных точек-звезд. — О! Ты прав, — рассмеялся он. — Я всегда прав, — резко ответил Руки. Пройдя переулок, внимание парня привлекло нечто, что мерцало под оранжевыми ночными фонарями. Подбежав туда, он обнаружил, что это валялось несколько аэрозолей из-под краски среди всякого мусора. Подняв одну из жестянок, парень встряхнул и распылил содержимое в сторону мусорного бака. — Эй, в них еще осталась какая-то краска, — сказал он, изучая банки. — У нас есть черный, розовый и фиолетовый. — Розовый? — скептически спросил Рейта. — Странно. — Наверное, наш вандал оказался супер милашкой, — хихикнул Руки. — Дай-ка угадаю, ты хочешь нарисовать что-то? — О, да ты прям Капитан Очевидность, — держа в руках сверкающий алюминий, продолжал хихикать младший. — Притом, у тебя есть идеи получше? — Не исключено… — Но это веселее. — Ладно, — улыбнувшись, Рейта поднял две другие банки. Взяв их, парни отправились по аллее вниз в поисках чего-нибудь интересного, оставляя после себя брызги от граффити. Проходя мимо love-отеля, Руки написал «Храм» на его двери, посмеиваясь при этом все время, словно блистал остроумием. На рекламном плакате популярного японского бойз-бенда Рейта густо распылил фиолетовой краской гигантский член, направленный в лицо одному из парней с выпученными глазами и, подчеркивая свое произведение искусства для пущей картины, добавил черные лобковые волосы. — Просто охренительно, — рассмеялся Руки. — Благодарю, — гордо сказал Рейта, сложив руки с таким видом, словно только что закончил шедевр.       Продолжив задуманное, парни, пройдя мимо моста, оставили на нем свои имена. Надругавшись, таким образом, над различными зданиями, она написали на английском что-то вроде слов «Riot» и «Salary Fucktards», а также другие уморительные и мальчишеские фразочки. Как только они, наконец, устали, то передохнули в парке. Руки, садясь на траву, посмотрел на площадку, покрытую приглушенными тенями и оранжевым светом спокойной токийской ночи. Парни никого не видели, за исключением двух ошивающихся поблизости бомжей. Город сегодня был словно городом-призраком. — Необычно, но весело, — Рейта присел рядом с ним. Но одержимый внезапной идеей, Руки быстро подскочил на ноги и подошел к горке, держа в руках розовый распылитель. Написав на ее серой поверхности «Падающие звезды», парень засмеялся: шутка была в том, что когда дети скользили бы вниз, то своим видом напоминали бы звезды, плывущие по небу.       Встав и подойдя к нему, Рейта улыбнулся, как только увидел, что тот написал. — Руки, ты прелесть, — усмехнулся блондин и забрался по лесенке вверх, чтоб съехать вниз по горке. — Ну, я поехал! — объявил он и поднял руки в воздухе, словно собирался приступить к чему-то страшному. — Я тебя поймаю, — хихикнул Руки.       Лежа спиной на поверхности горки, Рейта беспрепятственно соскользнул по ней вниз. Поскольку это предназначалось для детей, то продержалось все веселье недолго, однако было забавно и уморительно. — Моя очередь! — заявил Руки и, поднявшись наверх, тоже съехал вниз. — Мы — падающие звезды, — проговорил он. — Вот только я потерял свой блеск. — Тогда, твой образ был бы завершенным. — Ага. Я был бы ослепительной звездой, — ответил он прямо. — Блин, хочу покурить. — Держи, — обыскав карманы, Рейта обнаружил, что его пачка была полупуста. — Черт, только одна осталась. — Поделишься? — Нет. Это мне, — засмеялся блондин, но было очевидно, что в любом случае он бы с ним поделился. Вытащив из помятой пачки сигарету и найдя зажигалку, парень прикурил и сделал затяжку, прежде чем передал ее выжидающей руке крошки Руки. — Пойдем, покатаемся на качелях, — выпустив кольцо дыма, предложил он. — Здесь только одна в рабочем состоянии, — рассмеялся Рейта, взяв у того сигарету. Подвесы одной из качелей были закручены вокруг планок и, следовательно, она была никуда не годной, пока кто-нибудь с лестницей не подошел бы и не спустил бы их вниз. А другая была сломана с одной стороны и, минуя третью, они заметили лишь одну единственную, которая была в действующем состоянии. — Садись, я тебя покатаю. — Ладно, — немедля, согласился Руки. Парень слишком любил качели, чтобы быть настолько великодушным и предложить покататься своему другу. Без колебаний он поскакал к ним и присел. Встав позади качели, Рейта подтолкнул его. — Ву-у-у-у-у! — дурачась, протянул блондин. — Ву-у-у-у-у-у-у-у-у! — повторил за ним Руки.       Закончив курить, Рейта отбросил окурок прочь и продолжил качать своего крошку друга, наблюдая, как тот поднимался ввысь и возвращался обратно. — Рейта, можно я спрошу тебя кое о чем? — внезапно задал вопрос Руки. — Э-э… Конечно? — неловко хихикнул тот. — Ты счастлив? — Я счастлив. — Это хорошо.       Прошло несколько молчаливых секунд, Руки то поднимался, то падал вниз, а крепкие руки Рейты подталкивали его каждый раз, как только парень возвращался в исходное положение. — Ты мой лучший друг? — спросил Руки. — Я так думаю, вместе с тремя остальными. — Можно я тебе кое-что скажу?.. — смотря на звезды, парень наблюдал за тем, как они виднелись на небе. — Ты можешь рассказать мне о чем угодно, — ответил блондин, будучи простодушным и в хорошем настроении. — Я переспал с малознакомым мужчиной.       Рейта перестал сильно раскачивать. Его руки намертво застыли на подвесах, как только он осознал то, что поведал ему друг. — Он драматург. Сорок с чем-то лет… — продолжил Руки.       Басист почувствовал, как мурашки поползли по его рукам, а в ушах раздался легкий шум, похожий на звон колоколов. — И как все прошло? — спросил он. — Ужасно.       Когда Руки приземлился, то Рейта вместо того, чтобы снова толкнуть, обнял его за талию, тем самым остановив покачивание и удержав на месте. — Ты в порядке?       Задержав руки на цепях качели, Руки потупил взгляд вниз. — Я не знаю… Я просто хотел поделиться этим с кем-то, чтоб кто-нибудь позаботился обо мне. — Он сделал тебе больно? — позади него слышался мягкий и хриплый голос Рейты. Руки слышал в нем нотки гнева и беспокойства, страха и замешательства. — Он не хотел этого. — Но он это сделал. — Не важно. — Еще как важно. — Все закончилось. Это в прошлом. — Руки… тебе было больно? — настойчивость. Парень слышал в его голосе настойчивость и отчаяние. — Он просто очередной дурак, извращенный богатый дурак. — Он ведь сделал тебе больно, — замешательство. Большая часть из того, что слышал Рейта, было замешательством. По крайней мере, так показалось Руки. — С этим я и сам справлюсь. — Что же он сделал? — страх. — Мы занимались сексом. —И что сделал именно он? — тревога. — Он выкупал меня. Побрил. Отнес на свою кровать. Трахнул. Заставил сосать свой член, — Руки понимал, что его слова еще больше заденут Рейту, но почему-то, возможно, из своей прихоти и горести парню захотелось причинить ему боль, хотя бы косвенно за то, что тот был не с ним, а с кем-то другим, пускай и с девушкой вроде Камеё. Ему было все равно. Он хотел чего-то. Чего-нибудь. Это была та самая потребность, которая заставила его дать Кацуре. Может быть, он совсем не любил Рейту, если хотел причинить ему боль таким образом. Он не был в этом уверен. Ты намеренно причиняешь боль тому, кого любишь? — А затем обкончал мне нахрен все лицо.       Этого было достаточно, чтобы Рейта испытал омерзение и расстроился. Отпустив Руки и попятившись назад, он зажал рот рукой, словно собрался блевать. — Руки… — произнес он задыхающимся полушепотом, ведь голос его осип то ли от удушливых слез, то ли от подкатывающей рвоты, — О, Руки… — повторил он.       Сожаление. — Всем поначалу больно, — Руки пнул по земле ботинком. — Но… но… — блондин не нашел, что сказать, — Но ведь так не должно быть.       Печаль. — Какая разница… — горько ответил Руки. — Какая разница?       Потрясение. — Извини, что рассказал тебе это, — его слова должны были стать контрольным ударом. — Руки, — не говоря лишних слов, Рейта подошел, встал прямо перед ним и успокаивающе обнял. — Не надо меня жалеть. — Я тебя не жалею. — Искренность. — Просто я не знаю, что сказать… — Честность.       Несмело подняв руки, младший провел ими по широкой спине друга, обнимая его. Физическое объятие было почти что греховным удовольствием. Приятно было стоять напротив кого-то, обнимать и чувствовать своим телом исходящее от человека тепло. Ему это было нужно. Он хотел этого. Он желал этого. Парень почти что жаждал физической привязанности. — Я бы очень хотел узнать, что нужно сделать, чтобы было лучше… — стиснул зубы Рейта. Гнев. Руки понимал, что это мысли о насилии проскользнули в уме блондина, обдумывая различные варианты мести все из которых бесполезны, и они оба это знали. — Поцелуй меня, — потребовал Руки, словно басист был ему чем-то обязан, как будто это была именно его вина. Но все было не так, и он прекрасно понимал, однако все еще хотел этого.       Рейта отстранился и посмотрел на него. Ощутив его пристальный взгляд на себе, Руки постыдился своего требовательного тона, поэтому поспешил опустить глаза, избегая его. — Поцеловать тебя? — тихо переспросил он. Руки кивнул.       Блондин огляделся, словно обдумывал, что же в итоге это будет означать, если он это сделает. Он знал, что в любом случае Камеё не расстроится. И это не меняло того факта, что если бы он остановился на полпути, то назад бы уже не вернулся. Если бы он прильнул к нему и прижался к его губам, то все бы изменилось между ними. Он понял, что если он этого не сделает, то все так и останется на своих местах. От Рейты ничего не требовалось, кроме как решить. Руки предложил ему нечто, что могло либо порвать все отношения между ними, либо привести к опасной близости, и блондин должен был выбрать из этого одно.       С нетерпением ожидая решения друга, Руки почувствовал, как внутри все сжалось. Он чувствовал себя нежеланным. Ему казалось, что он просит подачку и тем самым ненавидит себя с такой интенсивностью, что хочется поднять руки к голове и раскромсать мозги, чтобы уничтожить те докучливые мысли о ненависти к самому себе. Возможно, ему следовало бы пойти домой и разбудить Фуву, рассказать ему, что случилось, поплакаться, как жалкому ребенку, просто отпустить и все бы прошло. Кацура чем-то заразил его, чем-то вроде паразита, который дозревал под его кожей и глодал органы, оставляя пустоту, там, где когда-то была плоть. И его нужда поглотила его. Его потребность в защите и ласке Фувы, в верной и беззаботной любви Рейты, в одобрении его отца, в чувстве собственного достоинства, в собственных мечтах — словом, во всем том, что внезапно оказалось для него тяжким бременем. Жизненные страдания огромны, чтоб нести их. — Ты же знаешь, что я все еще люблю тебя, — робко проговорил Рейта. Руки поднял глаза и увидел, как блондин неловко потирал затылок, а на его лице заиграл румянец. Странно было видеть Рейту, которого сравнивали со всякой мрачностью, когда он наоборот выглядел как обычный смутившийся ребенок. — Разве? — Да, — кивнув и закусив губу, басист глубоко вздохнул, наклонился и прижался губами к Руки, нежно и невинно поцеловав его. — Пожалуйста, будь счастлив, — сказал он, отстранившись. И младший, глядя на него, не мог ни о чем больше думать. Его разум был очищен. Очищен моментом любопытной невинности Рейты. — Хорошо? — добавил он, по-братски взъерошив волосы Руки. — Хорошо.