После эпилога.
14 апреля 2019 г., 06:15
Одно хорошо в эмоциях —
они ускоряют процессы творчества и восстановления
К.С. Пакат
Когда Сэм открывает глаза, ему больно, потому что слабые солнечные лучи режут зрачок. Потом он привыкает к боли и видит сквозь пелену слез склонившегося над ним Стрателли. Никколо смотрит на него точно также, как смотрел после схода лавины в Альпах три года назад: словно вынул Сэма из гроба собственными руками и собрал по кусочкам: — С возвращением, Аморе! Сознание у Сэма еще размытое и медленное, поэтому он долго лежит без движения, осмысливая сказанное и стараясь впитать в себя всплывающие воспоминания. Когда перед его мысленным взором воскресают черные омуты в глазах в младшего брата и все, что за этим последовало, зрачки Сэма слегка расширяются и движутся так, словно он прогоняет сцены недавно закончившегося фильма, на которые не обратил внимания в момент просмотра. Наконец Сэм с трудом разлепляет губы, старается заставить тяжелый язык повернуться, когда это ему удается, он спрашивает: — Сколько? Три дня? Четыре? — пытается поднять руку, чтобы дотянуться до Никколо, но она его не слушается. — Неделя? — Гадает Сэм и одновременно старается понять, что пошло не так. Почему неудачники вроде Тобиаса и новички, вроде Ринсвальда, отправили его нокаут? Никколо подсаживается к нему поверх одеяла, и Сэм мимоходом, как несущественную деталь, отмечает, что его «доктор» изменился, из холеного и уверенного превратилось в осунувшегося и беспокойного: — Почти год, — говорит Никколо тепло и взволнованно, — Ты все это время как-будто путешествовал: я фиксировал огромную мозговую активность. — Путешествовал, — повторяет Сэм, но в его голове темно и последнее, что он отчетливо помнит — это слабость в ногах и ужас в глазах Клэр. Сэм не очень уверен, что хочет это знать, но и увиливать от того, что его пугает не хочет, поэтому ожесточается и заставляет задать следующий вопрос: — Ринсвальд и Тоби? Тут теплый и взволнованный голос Никколо становится еще теплее и взволнованнее, одновременно он старается спрятать взгляд и то ли скрыть, то ли умолчать что-то важное: — Поговорим об этом, когда ты наберешься сил, а сейчас тебе надо отдохнуть. Когда Сэм послушно засыпает, измученный долгим разговором, Никколо укрывает его теплым пледом поверх оделяла, подбрасывает дров в камин — в Альпах зима до пятнадцатого марта зима, а зимой ветрено и промозгло, — наливает себе два пальца виски и устраивается поудобней на полу, берет уютно лежащую рядом с кроватью Сэма книгу — он привык читать вслух здесь на полу и спать здесь сидя, в полглаза, в пол-уха. Сегодня он читает Сэму Дадзая Осаму: — Белое полотнище моей души испещрено какими-то мелкими знаками. Мне и самому непросто разгадать, что там начертано. И если бы я сумел понять эти темные письмена, я смог бы объяснить, в чём смысл меня, и моего «долга». Только очень уж это трудно. История Осамы ему чем-то напоминает историю Сэма, то как он выплевывал из себя глифы, находясь в коме, точно они копошились у него в мозгах, как муравьи. Когда прогорают дрова, Никколо отрывается от книги и поднимает глаза на Сэма. Тот впервые за эти месяцы, дышит спокойно, лицо расслаблено. Он просто спит, Никколо это чувствует, знает, что сознание его мальчика остается в этом мире, а не блуждает в неведомых далях Непростанства. Никколо встает и собирается выйти из комнаты. — Не уходи! — вдруг тихо говорит Сэм, но глаза его закрыты, руки расслаблены. «Неужели даже во сне он меня чувствует? — проносится у Никколо в голове. — Неужели он слышит мои мысли?» Стрателли садится рядом, берет руку Сэма в свою: «Я никуда не ухожу!» — но Сэм больше ничего не говорит.***
Последующую неделю Никколо совершенно игнорирует нарастающее в Сэме беспокойство и к разговору о Ринсвальде позволяет вернутся только на восьмой день. Утром приносит жидкую овсянку, сначала кормит Сэма с ложечка, как маленького ребенка, и только потом показывает ему газету — какой-то малоизвестный итальянский еженедельник. Сэм выхватывает газету, бросает тело вперед в сидячее положение, хватает воздух ртом, словно пробежал десять миль. Развертывает первую полосу. На ней две толстые итальянки счастливо улыбаются и выставляют на показ огромный чек на сто пятьдесят миллионов. Сэм читает подпись очень медленно. Голова его склоняется над бумагой, глаза пристально вглядываются в простые формы латинского алфавита, которые ему трудно понять после долгих, почти бесконечных снов на Ано. Наконец буквы складываются в смысл: пятнадцать лет эти леди зачеркивали одни и те же номера на своих лотерейных билетах и были вознаграждены судьбой за свое долготерпение и веру. Господи, какие банальности. Сэм бросает непонимающий взгляд на Никколо: — На последней странице, — говорит тот, словно снова за что-то извиняясь. Сэм послушно открывает последнюю станицу. Бежит по ней глазами, не говоря ни слова, а потом снова опускает голову и погружается в заголовок, который, как оказывается после нескольких минут упорного шевеления губами, объявляет о выставке в Лоретто новой звезды абстрактного конструктивизма. Но на фотографии, очевидно сделанной чтобы эпатировать читателей, Сэм отлично различает повисшего на шее Тобиаса Ринсвальда. — Предатель! — невольно вырывается хриплый комментарий. — Рин, как и ты, плохо умеет контролировать ярость, — мягко возражает Никколо, — Это у вас, наверное, семейное. — Оба предатели! — не хочет его слышать Сэм, не понимая, о чем так саднит внутри, почему его сердце бьется не в такт, точно оно тоже собирается его предать. Внезапно понимает, что выбит из колеи. Что же теперь делать с Ринсвальдом? Наказать, вернуть, отомстить? Но наказать кого? Того пацана, который с дуру применил на собственном брате что-то темное и древнее. Наверняка запретное. Отомстить кому? Тому глупому несносному мальчишке, который его ослушался. Или этому молодому человеку, который так похож на отца и на него самого и которого он совершенно не знает? Сэм снова смотри на фотографию и у него мелькает мысль, что Тобиас и Ринсвальд слишком близки, что между ними больше никогда не будет места ему — третьему, что между ними нет преград времени и расстояния, что они находятся в постоянном диалоге, но он, Сэм, не понимает и никогда не поймет ни слова на их странном языке чувств. Ему внезапно непреодолимо хочется всего того, что есть у них и нет у него, хочется прервать их, вставить свое слово, чтобы они наконец приняли его в свою странную игру. Сэм мнет края газетной полосы в кулаке и не отрывает взгляда от повзрослевшего Ринсвальда. Понимает, что все еще хочет его наказать за свое поражение, хочет реванша. Но хочет еще и другого. Порадоваться, обнять, вздохнуть с облегчением, отпустить… Противоречивые желания режут его изнутри, надвое, и Сэму чтобы двигаться дальше необходимо защититься от этих противоречий. Он должен защититься. Избавиться от них, как от слабости, которая засоряет мозг, копошится там и кусает, кусает, кусает, как мелкий паразит. Сэм затравленно отводит взгляд от фото: — Этой газете больше полугода. Есть какие-либо свежие новости? — Если съешь сегодня овощи, уху, кусочек яблока и тебя не вырвет, то свежие новости будут завтра. Сейчас принесу тебе немного снотворного и ты отдохнешь. Сэм внезапно для самого себя хватает Никколо за рукав и тут же готов провалиться от стыда от своей слабости. Всегда-всегда Сэм знал про себя, что ценность Никколо в его красивом теле, умении заниматься любовью и преданности. Его влюбленность в это тело и эту преданность никогда не переходила границ разумного и не превращалась в одержимость или любовную тоску. Но сейчас он одержим и не хочет, чтобы Стрателли уходил и оставлял Сэма лежать на белых простынях поперек широкой кровати, голого и беззащитного. Сэм не успевает еще до конца осознать в себе эти изменения, как его легкие уже набирают в себя пахнущий горной лавандой воздух, а губы складываются в предложение: — Лучше дай мне на чем писать. — Отличная идея, — говорит Никколо как ни в чем не бывало, выходит из комнаты и тут же возвращается с блокнотом и ручкой. Красной, как запекшаяся кровь. Кладет их перед Сэмом, улыбаясь: — Пора начать восстанавливать мелкую моторику. — Не уходи, — снова говорит Сэм, чувствуя отвлекающие удары своего сердца, принимая решение позволить Никколо увидеть ту часть себя, которой никогда не делился раньше. Подождав, пока Стрателли устраивается рядом, Сэм заставляет себя ободряюще улыбнуться Никколо, потому что когда ты в дерьме…: и кончиком ручки хватает первые попавшиеся добрые чувства, самые доступные, самые простые, чтобы выписать их на бумагу мелким кропотливым почерком, буква за буквой, чтобы расчленить их как тварей, выместить на них… все. Эти нелепые противоречивые чувства — выкидыши. Так ведь? Так! Поэтому Сэм хавает и выписывает паучьими буквами новые и новые чувства, превращает их в изменчивые и сами себя переписывающие глифы нападения. Все это, чтобы выскоблить из себя Ринсвальда и Тобиаса. Сэм пишет и пишет, заставляя глаза быть открытыми, и вязь Ано кажется ему галлюцинацией. От нее у Сэма в голове звенит пустота, как на самой заре юности, когда он только учился Дышать и Дыхание его плохо слушались. Когда в комнате темнеет и больше ничего разглядеть невозможно, Сэм в изнеможении разжимает пальцы: Никколо подхватывает выпавшие блокнот и ручку: — Ты никогда не писал так мелко. Словно муравьиная тропа, — говорит Никколо, чтобы сказать хоть что-то. — Хочешь перечитать? Сэм отрицательно мотает головой и его взгляд темнеет и наливается гневом: — Это Выкидыши ненужного, ненавистного. Как можно читать то, что ты ненавидишь? От чего стараешься избавиться? Я хочу, чтобы это закончилось. Я хочу назад мою прежнюю жизнь. Что ты мне недоговариваешь? Никколо берет худую руку Сэма в свою ладонь, целует. Он так не хотел говорить об этом, он так хотел, чтобы Сэм сначала поправился, потом восстановился. Но видно ничего не поделаешь: — Подожди до завтра. — Ладно, — устало кивает Сэма, — но сегодня сожги все, что я тут написал, — и перед тем как заснуть отчетливо и впервые осознает, что Ринсвальда больше нет. Нет той личности, которую он любил и хотел вернуть. Она исчезла. Рана, нанесенная его самолюбию новым Ринсвальдом, слишком несоизмерима с возможностью мирного разрешения спора.***
На следующий день Никколо приносит суп и посылку. Нет, скорее толстый огромный конверт. — Что там? — с деланным безразличием спрашивает Сэм. — Не знаю. Может быть, что-то хорошее. Он три дня назад. Как видишь, я был паинькой и без тебя посылку не открывал. Сэм морщится. Никколо говорит слишком громко, его голос отдается во всем теле, как звук походной трубы, неумело приставленной к губам. Он будоражит в Сэме кровь, заставляет его сердце тревожно сжиматься. Никколо, словно нарочно, разрывает картон слишком шумно, шуршит выпавшем из конверта листком бумаги, сложенным вчетверо, слишком заинтересованно. Сэм требовательно протягивает руку, получает сложенный лист и автоматически его разворачивает: «Сэм, ты все-таки удачливый засранец. Тебе повезло с братом и… прости меня. За то, что я больше не могу быть твоим козлом отпущения, за то что бросил тебя на Никколо, за то, что у нас с Рином все хорошо, за то, что Рин больше не твоя игрушка, а я больше не твой Тобиас. Прими в качестве извинения этот прощальный подарок». Написанные слова неприятно щекочут нервы и не могут оставить Сэма равнодушным. Он смотрит на Никколо, но тот держит нейтральное лицо и показывает подарок. Это картина. Стрателли читает на заднике: «Портрет Сэмюэля Гийота». Сэм вглядывается в чернильно-маслянистый фон, на котором изображена красная точка в обрамлении белой лески и колючей проволоки. Выверт творческой мысли Тобиаса словно камушек, брошенный в пруд, искажает Сэму лицо, поднимает со дна то-ли вины, то-ли удивления. Сэм вглядывается в красную точку до боли в висках, до испарины на холодом лбу. Глушит спесивыми словами: «У него окончательно поехала крыша», — понимание, насколько точно Тоби ухватил его характер и как умело оставил в дураках. Хочет сказать что-нибудь еще, хочется схватить картину и насадить ее на что-нибудь острое. Но Сэм не успевает. В дверях появляется Клэр, вместе с ним внимательно разглядывает полотно, а потом безжалостно произносит: — Может, крыша у него и поехала, но выплески они с твоим братом развеяли. И это единственный факт, на который действительно стоит сердиться. Сэм вздрагивает, словно по его оголенным нервам прошлись плеткой. Мерит Клэр тяжелым взглядом и старательно дышит. Рука сама тянется к запястью. Останавливается. Он может себя контролировать. Сам. Ему больше не нужна резинка — она все равно подводит. — Извини, не хотела тебя расстраивать, — холодно говорит Клэр, но ни в ее улыбке, ни в голосе нет ни малейшего раскаяния, — Но ты должен это знать. Они победили выплески. Окончательно. Никто и никогда не сможет сделать что-то более значительное. Никто и никогда не сможет их превзойти. Фестивали больше не имеют смысла. Ничего больше не имеет смысла. Клэр делает долгую-долгую паузу и спрашивает: — Что мы теперь будем делать? От вопроса Сэм чувствует себя таким же уязвимым, как под взглядом бездонных глаз Ринсвальда, и не хочет на него отвечать. Откуда он, чёрт возьми, знает, что теперь?! Лицо его быстро меняет одно выражение на другое: гнев, удивление, досада, смирение, снова гнев — все эти и другие, более мимолетные и неназванные чувства играют в чехарду, показываются и прячутся так быстро, что ни одно из них невозможно распознать по-настоящему. Сэм пытается посмотреть вперед, но не видит никакой перспективы, это убивает в нем последние силы, а потом что-то склизкое, похожее на страх, делает его ладони влажными. Когда Никколо не выдерживает его молчания и говорит: «Да не переживай ты так. У тебя же теперь своя школа!» — Злые мысли Сэма застревают поперек его горла, и он ими поперхивается. Совершенно не хочется объяснять Никколо как он не прав и уж тем более не хочет с ним спорить, но делает над собой усилие и поясняет: — В Дыхании я никогда не буду лучшим. А без этого школа бессмысленна. Все Ано бессмысленно. Если я не могу быть лучшим, то никто не будет. — И? — где-то в дверях Клэр нетерпеливо ведет плечом. — И я этого не потерплю. Ано зло. И всегда было злом. Ано должно быть уничтожено. Фактор Ано должен быть уничтожен. — Неожиданно даже для себя говорит Сэм и ему вдруг становится холодно под теплым одеялом. Он начинает задыхаться, словно снова оказался под землей и пережидает несущуюся на него лавину. Никто больше не произносит ни слова. Сэмом берет себя в руки. Окончательно решает: — Дыхание должно умереть, — и успокаивается. Чувствует, как щеки заливает животворный румянец, как все тело наполняется предвкушением, оживает, как крючковатая ветка сухого миндаля по весне. Он опускается в подушки и больше не произносит ни слова до самого вечера. Размышляет над болезненным циклом поражений, который его преследует и вырабатывает план, чтобы из него вырваться. Мозг постепенно начинает разгоняться, работать на полную мощность, что нельзя сказать о руках и ногах. Сэму трудно пошевелить даже пальцем, поэтому он лежит и смотрит в потолок, накручивая себе, всматриваясь в глубину и заставляя свою волю анализировать факты. Сколько денег готовы потратить те, у кого нет доступа к Ано, чтобы иметь возможность отомстить? Сколько денег проигравшие готовы заплатить, чтобы изгнать силы Ано из дышащих? Когда на следующее утро в полной тишине Никколо спрашивает: — У тебя уже есть идеи? Сэм говорит: — Идеи должны быть у тебя. И у матери Клэр. Она же биохимик? Она что-то говорила про сыворотку, кажется, crisp cas9, способную или усиливать или нейтрализовать фактор Ано. Пригласи ее сюда. Пусть она сконцентрируется на нейтрализации. Да, да. Я помню, что первые испытания прошли катастрофически — что-то там с повышением температуры, которая обезвреживала сыворотку, после ее введения в кровь, — но это всегда можно доработать. И еще. Надо найти способ администрировать crisp cas9 с безопасного расстояния. Капсульные пули — это хорошо. Никколо слушает Сэма и думает, что Ано в сравнение не идет с тем, на что способен его мальчик. А еще о том, что не поздоровиться тем, кто в скором времени попадется им на пути. И незаметно улыбался одними глазами.
