О тонкостях парного дыхания на Ано

Материя есть информационный материал,

из которой состоит мир,

и только в мозгу человека материя,

обретает способность к самопознанию.

Джонатан Франзен

Рин прилетел в Римини поздним вечером или ранним утром, как кто больше любит называть это странное время суток. Не остался в городе, где прожил большую часть своего детства, ни на одну лишнюю секунду. Прямо из аэропорта на арендованном «Фиате» отправился в Лоретто, через два часа добрался до тяжеловесной средневековой стены замка Ангелов, которая желто-серым нечто парила в рассветном адриатическом полусвете. Рин вышел из машины, хлопнул дверцей, словно ставя точку в конце пути, и поднял глаза в небо, — ожидал там увидеть рассветные всполохи, но вместо них ему в глаза бросился огромный крест на куполе церкви Ангелов. Те привезли его из крестовых походов. Может, это знак и нам с Тоби тоже пора отправиться в такой вод поход?» — Рин нахмурился в ответ на собственные мысли, ощущая, к каким последствиям они могут привести, и отправился искать проход во внутренний двор. Тот открылся после поворота, от земли до потолка украшенный гигантскими барельефами пчел. Рин шагнул под свод, и его шаги гулко застучали по брусчатке. Вернисаж Тоби, судя по указателям, проходил в правом крыле более поздней пристройки, но открывался только в девять часов, так что Рин отправился глазеть на гроб Девы Марии, открытый для посетителей в любой день и в любой час. Потом пошел заесть свечную гарь чем-нибудь итальянским, для верности еще и запил. Хорошая порция кофе сделала его более беспечным, и идея прилететь без предупреждения, чтобы сделать Тобиасу сюрприз, показалась исключительно удачной. В девять с небольшим Рин с кучей народа пересек выложенную белым сверкающим мрамором площадь. Сразу за центральным собором свернул вбок, и через две ступени взбежал на второй этаж по выщербленной временем узкой винтовой лестнице, успев бросить взгляд на великолепный пейзаж «как от да Винчи», который завис в средиземноморской мороси за окнами-бойницами. Зал, где Тоби выставлялся, был огромным, плохо прогретым и таким же величественным, как внешняя стена замка. Ко всему прочему он был залит светом прожекторов, установленных в проемах огромных стрельчатых окон. Глазам было тяжело адаптироваться к повышенной яркости большого пространства после сумрака лестницы, Рин начал моргать и щуриться, выискивая Тобиаса среди посетителей. Наконец выхватил из гомона, светящейся пыли и запахов многочисленных выдохов его сутулую спину. Тобиас стоял перед треножником, на котором выделялось квадратное маслянисто-черное полотно средних размеров, в середине которого была поставлена жирная красная точка. Вокруг точки — накручена колючая проволока и мягкие светлые нити, то ли пеньки, то ли шелковой лески. Короче, очередной шедевр конструктивистского ассамбляжа, которым Тобиас последнее время увлекся. Рин подошел ближе, спрятавшись за спиной шкафообразного американца, стал слушать, как Тобиас увлеченно рассказывает всем, кто только желает слушать, глубоким, иногда срывающимся на хрипотцу голосом: — Точка в центре может быть рассмотрена как обозначение человеческого индивида, или как Кетер и Малкут в проекции, как яблоко раздора и колодец сознания, в который случай выплюнул семечко сомнения. Точка — это начало линии жизни, которая в нашем картографическом сознании может легко преобразоваться в границу, дорогу, стрелу или реку, движущуюся из будущего в прошлое. Посетители охали, ахали, щурились, стараясь разглядеть на полотне то, о чем говорил Тобиас, тот же время от времени плавно вскидывал левую руку, чтобы или подчеркнуть важное с его точки зрения слово или отбросить назад выбившуюся из низкого хвоста прядку волос. Рин ловил эти движения, и каждый раз его сердце предательски замирало от ревности. Когда группа, а вслед за ней и шкафообразный американец, двинулась к следующей картине в самом дальнем углу зала, Рин остался стоять на месте. Тобиас, еще не оборачиваясь, почувствовал его присутствие и в его целеустремленном движении появилась небольшая пауза, потом он развернулся к Рину всем корпусом, и тут неуловимая для посторонних глаз полу-улыбка сделала выражение лица невыносимо нежным, а глаза светлыми, как море в летний полдень. Рин восхищенно затаил дыхание, подумав, что никогда не сможет привыкнуть к этому чуду перевоплощения, потому что нельзя привыкнуть к чему-то до конца непонятому. Не спуская с Рина глаз, Тобиас извинился перед слушателями, позвал какую-то женщину, чтобы та продолжила визит, подошел: — Не ожидал тебя здесь увидеть. Как тебе вернисаж? — Ты популярен! — Рину ужасно захотелось прямо здесь, на глазах у всех заявить свои права, повиснуть на шее у Тобиаса и начать целоваться, провоцируя осуждающие, удивленные или завистливые взгляды, но он позволил себе только одно: повиснуть у Тобиаса на шее: сегодня не время для провокаций. Но даже этого хватило, чтобы кто-то рядом защелкал фотоаппаратом и заорудовал селфи-палкой. Рин отстранился, стал серьезным и нахмурился. Тобиас тут же заподозрил неприятности: — Сэм? — невольно обернулся на стоящую за спиной треногу с масляно-черной абстракцией из точки и белых нитей. — Нет! — успокоил его Рин, — С ним все по-прежнему. В коме, но жив. Никколо говорит, что у него отличные шансы очнуться. — Тогда что? — еще больше насторожился Тобиас. — Жнецы. Снова нашли себе порцию пригодной человечены. Тобиас резко втянул воздух сквозь зубы: — Кого на этот раз? — Ты их не знаешь, — Рин покачал головой, — Они из Парижского отделения Института. Идиоты. Специально вошли в симпатический резонанс перед зеркалами. Захотели славы и почета. И это было, — Рин посмотрел на электронный циферблат у себя на запястье, — восемь часов назад. — И? — мрачно спросил Тобиас. — Ривайен считает, что тела, в которые влили себя Жнецы, в этот раз продержаться дней пять. А то и шесть. — Значит, ребята были не такие уж идиоты. Если их биомасса не разрушается с той же ужасающий быстротой, с какой разрушались предыдущие — они действительно имели шанс получить славу и почет, но упустили его, — с удивительным холоднокровием сказал Тобиас и тут же осекся, увидев, как Рин изменился в лице. Постарался увести разговор немного в другое русло: — Теперь я понимаю, почему ты прилетел. У Жнецов есть целых шесть дней, чтобы охотиться на нас. Как на зверей. Без правил, без жалости, без морали. У меня все с собой, мне даже в отель возвращаться не надо. Пять-шесть дней надо будет переезжать с место на место и позаботимся о собственной безопасности. — Не надо, — глаза Рина вспыхнули нетрепливой яростью и чувством вины, — Мы целый год прятались и убегали. Я соглашался на это, потому что соглашался с тобой и Ривайеном — необходимо было довести до совершенства совместное Дыхание. Но теперь мы готовы, Тоби. Я больше не хочу, прятаться за спинами других и ждать следующих смертей. Цена, за то, что я отпустил Жнецов, становиться слишком высокой. Я больше не согласен убегать, Тоби! — Мы не готовы, Рин, — Тобиас помрачнел еще больше. — Искать встречи со Жнецами не имея в запасе новое сильное нан-шуб — неоправданный риск. Рин взвился от этих слов как от укола адреналина: — Любой риск оправдан, если он спасает жизни! Я слишком хорошо знаю, в каком кошмаре проживали последние часы эти люди. Да и что такое кошмар в сравнении с пониманием, что тебя едят заживо, одновременно превращая в нечто совершенно чужеродное! Нам не нужно новое нан-шуб! Glassena теперь четырнадцатичастная. Она сработает. Тобиас любил Рина. Так сильно любил его. Так сильно был настроен на его нужды, его чувства и на то, чтобы сделать его счастливым, что даже без симпатического резонанса понял, что Рин действительно не может больше ждать, что его терпение находится на пределе. Если продолжать настаивать на безопасности, в Рине что-то обязательно сломается и перегорит. А если не настаивать, то они оба могут погибнуть. Дилемма! Но с другой стороны, если Глассена не сработает так, как нужно, Тобиас же всегда сможет превратить себя в живой щит. У него достаточно любви и опыта для этого. И в конце-концов, их совместное дыхание совершенно. Может быть, Рин прав, а Тобиас слишком осторожничает, слишком опекает своего мальчика? Взвесив «за» и «против», он заставил себя улыбнуться: — Есть вечерний поезд из Римини в Париж, предлагаю встретить полную Луну где-нибудь в районе Площади Звезды. — А сегодня полнолуние? — Рина просиял и сразу же почувствовал себя лучшим человеком, чем считал себя последнее время. Очень хорошим и правильным человеком: — Тогда в путь. Если отправимся прямо сейчас, через часа три будем на вокзале в Римини. Уже в вагоне Рин начал листать страницы Airbnb и показывать Тоби одну квартиру за другой — надо же где-то переждать сегодняшнюю ночь, да и вообще неизвестно сколько времени займет ловля Жнецов «на живца». Тобиас скептически посмеивался, незлобно критиковал вкусы Рина и в конце концов выбрал небольшую комнату под самой крышей, в которой стены были спрятаны под светлыми дубовыми панелями, а над диваном висела огромная картина с аляпистой каруселью в весенней зелени платанов. Художник — что с него взять! Хотя Рину нравилась совсем другая жилплощадь, он зарезервировал ту, что с каруселью.

***

Высокий немец средних лет — счастливый обладатель квартиры с аляповытой каруселью, выдернутый из душа звонком очередных квартиросъемщиков, откинул назад крашеные желтые волосы и закутался в белый банный халат, не потрудившись надеть на себя ничего кроме. У себя он, в конце концов, или как?. Босиком сбежал вниз по застланной ковром лестнице, ракушкой заворачивающейся вниз, — в руке у него были зажаты ключи и портмоне, на случай, если надо будет разменивать купюры. «Интересно, какое лихо принесло этих вот в полночь?» —крутилось в голове немца слегка раздражающим рефреном. В холле он остановился рядом с массивом зеркала, бросил на себя взгляд из-под белесых ресниц, поправил волосы. Пальцы на его ногах поджались то ли от холода, то ли от нервов. Ну и где? Ступни начали беспокойно ерзать по ворсу ковра — холл дома номер девятнадцать по авеню Морсо был застлан красным напыщенно и богато. Прилично за полночь, не соблюдая никаких канонов немецкой пунктуальности, двое молодых французов вплыли в пространство между высоченными стеклянными дверями парадного входа и оранжерей. Немец одобрительно хмыкнул, оглядывая гостей с ног до головы; сообразил, что порядочные люди не пялятся так откровенно, но любопытство и досада на то, что ему пришлось вылезать из ванной и почти двадцать минут мерзнуть на проходе, пересилили приличия. «Гости» причинили неудобства и просто обязаны хоть как-то его компенсировать. Тот молодой француз, что был постарше, холодно и дипломатично улыбнулся, достал из внутреннего кармана модного плаща тысячу евро, с достоинством обменял их на ключ от двери на пятом этаже и сбивчивые объяснения о духовке, антиквариате и завтраке. — Когда будете съезжать, оставьте ключ на столике в прихожей. У меня есть второй, — кашлянул немец, продолжая следить глазами за тем французом, что был пониже и помладше. Не только потому, что он был откровенно красив — хотя в первую очередь поэтому, — но и потому, что немца очень интриговала мешковатая черная толстовка, доходившую французику почти до колен с абсурдной надписью «девяносто второе июля». Когда старший и младший вошли в столетний ОTIS, младший терпеливо придержал деревянную дверь, приглашая немца к ним присоединиться. Эта маленькая заминка дала последнему возможность по-хозяйски оценить правильность черт маленького французика, угловатость его фигуры, которая угадывалась под бесформенной толстовкой, и отсутствие всяких украшений и тату. Все как немец любил! К сожалению, старший заметил его заинтересованность, сдвинул брови и бесцеремонно нажал на кнопку пятого этажа. Хлопок, и лифт судорожно отплыл вверх. Немец разочарованно выкрикнул в вдогонку: — За меня не волнуйтесь! Я поднимусь по лестнице. Хорошего отдыха.

***

Квартира была хороша. Очень хороша. Тобиас удовлетворял свое чувство нового, рассматривая картины, гравюры, портреты, бронзу, фарфор и хрусталь, распиханные по всем углам. Рин культурными ценностями предпочел вид, открыл балкон, вышел на него и оперся на чугунные перила. Воздух от асфальта, размятого тысячами колес и тысячами ног никогда не спящего города, поднимался вверх, смешивается с запахами парфюма, птичьего помета и кофе. — Париж у наших ног, — Тоби возник рядом, коснулся губами темечка, мечтательно запустил одну руку в черноту волос Рина, другую положил рядом с его рукой на перила. Длинные пальцы Тоби попали под лучи стоящей в зените Луны и как бы засветились изнутри. Красиво. Эта красота, мешала Рину выбрать между двумя желаниями: поскорее, не дожидаясь утра, броситься на поиски Жнецов, выманивая их на себя с помощью Дыхания, или остаться с Тобиасом еще на несколько часов и устроить себе романтический вечер. Возможно, последний в их жизни. Как всегда бывало в таких случаях, Тобиас услышал его мысли, сжал густые пряди в кулаке, оттягивая голову Рина назад: — Все будет хорошо, я обещаю! — провел большим пальцем по непроизвольно приоткрывшимся в ожидании губам, и это решило дело. Рин не просто подставился под поцелуй, а сам вгрызся в Тобин рот, потянул любовника через высокий порог внутрь, споткнулся о ножку уже разложенного дивана, пытаясь сохранить равновесие, схватился за Тобину рубашку — Ой! — опрокидываясь на спину, выдрал из рубашки пару пуговиц, сам ударился о деревянный выступ каретки: «Больно», — а Тоби придавил его своим весом и уперся острым подбородком точно в середину небольшой впадины на худощавой груди. Посмотрел прямо в глаза, зрачок уже чуть расширен, ноздри чуть трепещут, и нити симпатического резонанса, переплетенные между ними, вспыхнули между ними, переходя из неосязаемого, спорно реального состояния в видимое. Рина это зрелище как всегда зацепило, он на несколько секунд притих, услышал у себя в голове насмешливое «И?», покраснел, крутанулся, высвобождаясь, и одним махом скинул с себя всю одежду, посмотрел на Тобиаса с ответным «И!» Тобиас, дразня, начал неспешно расстегивать ремень, позвякивая массивной пряжкой. Медленно, очень медленно вытянул его из джинс. Рин замычал проклятья, подрагивающими от нетерпения пальцами сам расстегнул Тобину молнию на узких джинсах — не до стриптиза сегодня — это уже было, а Рин хотел попробовать другое. На него это нашло еще в поезде, и сейчас аж дух захватывало от глупой радости, что Тобиас, скорее всего, позволит ему эксперимент. Когда Тобиас наконец был свободен от одежды и растянулся на белых простынях, Рин развел ему колени, устроился между ними, порывисто наклонился вперед, потерся животом о возбужденный член, прошелся кончиком языка по кадыку и теплому узору стигмы, оставляя мокрый след и наблюдая, как Тобиас нервно сглатывает новое «И?!». В этом новом «И» с большой буквы Рин расслышал любопытство и подначку. Коротко рассмеялся, снова наклонился вперед, прикусил бледную кожу на ключице Тоби, отстранился, заценив оставленный след, запустил ледяные от возбуждения пальцы в светлые завитки волос на лобке, начал выводит в них узоры, собираясь с духом, царапая обгрызенными ногтями тонкую кожу, отчего Тоби каждый раз слегка вздрагивал. Наигравшись, Рин спустился ниже, растер, а потом слизнул испарину в паху. Опьянев от запаха, раздвинул Тобины ягодицы, облизал палец, уже почти коснулся ануса, но Тобиас руку перехватил: — Давай не будем терять время, его у нас и так немного. Рин разочарованно засопел, но согласился. О чем он только думал! У него же не хватит ни опыта, ни терпения, чтобы нормально растянуть Тоби. И времени, чтобы учиться, сегодня точно нет. «Попробую в другой раз, если…» Тобиас не дал ему додумать мысль, приподнялся, сам присунул возбужденный, истекающий смазкой, подрагивающий член Рина между ягодиц, подался еще вперед, скрипнул зубами, не желая признаваться самому себе, что совершенно отвык принимать, и его мышцы, все-таки уступив под напором скользкой горячей плоти, раскрылись. Внутри у Тобиаса все полыхнуло резкой болью, он схватил простыни, выкрутил их, почувствовав, что для Рина он оказался слишком тугим, горячи и узким. Слишком необычным. Но когда Рин дернулся, чтобы выскользнуть наружу, Тобиас удержал головку его члена в себе, а тело в кольце рук. Попытался успокоить и успокоиться: — Сейчас пройдет, ничего страшного. Не делай такое лицо, все хорошо. Потом, обманывая боль, улыбнулся, втянул в себя побольше воздуха, разжал объятия, чтобы покатать в ладонях маленькие тугие ягодицы Рина, и резко надавил на них, так, чтобы протолкнуть Рина в себя сразу на всю длину. Рин, вскрикнул, задышал часто и бурно, и через пару вздохов дискомфорт ушел, уступая место истоме. Рин толкнулся вперед на пробу. Раз, потом еще раз, сначала медленно, потом все быстрее, подхлестываемый возбуждением, нашел свой темп, вцепился Тоби в плечи, вжал его в матрас, такого непривычно мягкого и беззащитного, что от этого вдруг захотелось входить резко, грубо, захотелось пальцами измять рот, наверняка полный слюны, втиснуть в него кулак, — откуда возникло это непреодолимое желание, Рин не знал, но решил, что сегодня можно об этом не задумываться, потому что Тобиас не сопротивлялся. Сам разжал зубы, сам чуть выгнулся в пояснице, чтобы было удобнее, словно приглашал Рина делать все, что придет в голову. И Рин делал. Пальцами одной руки двигал в глотке Тоби в том же ритме, что и членом между его ног, доставая глубоко, до самых глад, обдирая нёбо и десны. Под пальцами другой чувствовал Тобины бедра, которые начинали подрагивать, жадно вглядывался в Тобино лицо, слегка искаженное гримасой наслаждения, ловил все мимолетные оттенки чувств. Когда Тобиас потянулся, чтобы додрочить, Рин запротестовал: — Без рук! Для верности прижал коленом запястье Тобиаса к уже влажным простыням. На секунду порвал ритм, забрасывая Тобины ноги себе на плечи, продолжил движение, теперь в более быстром темпе. В голове эхом отдавались хлюпающие звуки, перед глазами замелькала золотая паутина нервных вспышек, в какой-то момент Тобиас завибрировал низким гортанным звуком так, что низ живота у Рина свело судорогой, и он излился. — Рин… — разочарование в голосе Тобиаса завибрировал на низких частотах. Он захлебывался желанием, не контролировал мелкую дрожь в ягодицах, тяжелую, сладкую боль в паху. Но теперь не хотел трогать себя сам, чтобы довести до разрядки. — Прости, прости, — зашептал Рин, извиняясь, обрушиваясь с Тоби вниз. Сердце в нем еще дергалось рвано и рывками, и он пока ничего не мог поделать со своими мышцами, которые во всем теле стали ватными. — Я сейчас, сейчас все будет… Рин перевернулся на живот, привстал на локтях, нашел губами упрямые тонкие губы Тобиаса, поиграет языком, втянул в себя Тобино дыхание… и возбуждение вернулось стремительно и безоговорочно, а с ним вернулись еще кое-какие нереализованные фантазии. Рин нашарил рукой подушку, подложил ее Тобиасу под поясницу и снова вошел в него, на этот раз легко и приятно. Задвигался, но уже плавно, тягуче, каждый раз заставляя электрический заряд пробегать по всему Тобиному телу, каждый раз задерживаясь внутри, доталкиваясь, чутко следя за приближением оргазма. Тоби лихорадило, он снова пытался дотянуться скрюченными пальцами до… да хоть до чего-нибудь, но нащупывал только воздух, обреченно всхлипывал, не стесняясь, не сдерживаясь. Когда до разрядки оставалось всего пара толчков, Рин судорожно зажал в кулаке Тобину готовую взорваться плоть, грубо скребанув ногтем по венечной бороздке, а в следующую секунду в сознании Тобиаса наступило короткое замыкание, перед глазами упал черный занавес и все исчезло: он сам, Рин, комната, Париж — все превратилось в холодную пустоту, из которой на него надвигается то ли поезд, то ли грозовой фронт. Столкновения было не избежать, Тобиас перестал дышать, но вдруг вокруг него стало невероятно светло и тихо. А потом он пришел в себя мокрый, растрепанный, измученный и невероятно счастливый. Кто-то бил его по щекам со всей дури. Тобиас постарался сфокусировать взгляд, из тишины и света возник неестественно бледный Рин, Тобиас почувствовал его ладонь на своей щеке. Приятно, но немного жжется. Взял тонкое запястье в свою руку, всмотрелся в Рина внимательно: — Что-то не так? — Да, ерунда, если не считать того, что я решил, что ты умер. Да не ржи, ты, честное слово! Знаешь, как я испугался, — Рин хлюпнул носом. — Я в порядке, Рин. Даже очень в порядке. Иди сюда, глупый ребенок. Рин облегченно выдохнул, тут же сполз в подмышку, обнял крепче: — Поспим? Тобиас прижал мальчишку к себе и позавидовал: восемнадцать — такой прекрасный возраст, когда от страха до беззаботности всего один шаг. Без проблем. А вот его сердце никак не могло успокоиться. Тобиас вжал Рина в себя: — Надо будет как-нибудь это повторить. — Да, мне тоже понравилось, — ответил тот уже сквозь дрему, просунул руку Тобиасу под спину, нащупал сеть старых и новых шрамов на острых краях лопаток. Перед тем, как провалиться в сон, успел задать вопрос: — Ты мечтаешь о будущем? Тоби сглотнул. Последний раз он мечтал еще в детстве, потом, почти всю свою жизнь просто действовал, не заглядывая особо вперед. Снова мечтать стал только недавно, но его мечта была такая простенькая, такая неинтересная, что он как-то стеснялся рассказать о ней Рину. Но что-то надо было ответить. Рин ждал, и Тобиас искал правильные слова. Когда Рин понял, что заснет раньше, чем их услышит, он шепнул Тоби в самое ухо: — Я знаю, что теперь Ано нас не отпустит, что мы никогда не будем нормальными. Не будем, как все. Но давай мечтать о том, что однажды у нас будет своя школа. Здесь, в Париже. Для таких же идиотов, как мы. Ты будешь их учить Дыханию и живописи, а я лечить и вести счета. Должно хорошо получиться. Я еще йогу могу, и литературу тоже и … Дальше бормотание стало совсем невнятным, но Тобиасу было достаточно и того, что он разобрал. Только что Рин предложил ему будущее. Понятное и нормальное будущее. Одно на двоих. Отвечать было не обязательно. Рин уже заснул, а Тоби еще долго лежал, глядя в потолок, и улыбался. Ему совсем расхотелось спать и тем более расхотелось после сна отправляться на поиски Жнецов.

***

Шумная толпа под окнами разбудила надежнее будильника. В голове вертелись обрывки разговора с Рином, сквозь них доносился шум чайника, да позвякивание чашек и ложек с кухни. Окончательно Тобиас проснулся от аромата арабики. Свесил ноги и бурный секс тут же напомнил о себе. В пояснице прострелило, шея едва поворачивалась, губы распухли и болели, на бедрах начали проступать синеватые следы от больших пальцев Рина, до паха нельзя дотронуться. Но несмотря на все это, а может быть, и благодаря этому Тобиас чувствовал себя исключительно живым и невыспавшимся — обычным счастливым человеком он себя чувствовал. Лениво поднялся и зашлепал по теплому паркету на кухню, расставил на Рина ловушку объятий, покачался с ним в обнимку, надолго остановив губы на торчащих позвонках под кромкой волос.

***

На охоту они вышли около полудня. У первого же зеркала, которое увидели в витрине, произнесли открывающий глиф и симпатический резонанс потек через них из этого пространства в другое, делая Рина и Тобиаса неуязвимыми для людей и уязвимыми для того, что таилось, ждало и жаждало их в тенях Непространства. Только у пятого зеркала Рин почувствовал отклик Жнецов так, словно они до сих пор были заключены у него в голове. Ведомый этим откликом, уверенно зашагал по городу, словно гончая, взявшая кровавый след — все чувства обострены до предела в точности так, как это было с ним в Риме. Когда через некоторое время эхо Жнецов угасло, Рин снова нашел зеркало, повторил призыв Ано и возобновил преследование, которое под вечер привело к небольшому паркингу у крематория кладбища Пер-Лашез, здание которого зависло над могильными рядами убийственным пасхальным куличом, распространяя вокруг себя запах яда и пепла. Стоянка перед крематорием была подозрительно пуста. Территория безлюдна. Вокруг ни кошек, ни птиц, ни призраков. Только бумажные обертки, листья и слюнявые клинексы то закручивались среди ближайших могил, то замирали, повисая в пространстве на манер паучьих букв. Рин удивленно осмотрелся, и неподдельное разочарование разлилось у него по лицу, словно он все поставил на кон в игре случая и проиграл. Сказал: — Давай подождем немного, — и притулился на низкой каменной лавочке-подкове. Тобиасу скамейка не приглянулась, и он сел прямо на потрескавшийся асфальт, прислонившись к холодным камням скамейки спиной, покосился на длинные густые тени от колоннады перед входом в крематорий, достал монетку: — Решка — они придут. Орел — мы уйдем. Подкинул, но не успел поймать, как из теней повеяло чем-то знакомым, похожим на зачитанный до дыр вещий сон, сто раз приснившийся и ни разу не исполнившейся. В тот же момент двое обычных парней с белыми повязками на рукавах появились на дорожке крематория слева от Риновой коленки — непойманная монетка покатилась от них прочь. «А вот и Жнецы», — пролетело в мозгу, и Тобиас спрятал монетку в карман плаща, встал навстречу. Всмотрелся. Нет, показалось. Да что у него сегодня с нервами? Обычные ребята, ничем не примечательные, почти одного роста, почти одного возраста, одного телосложения, одной масти цвета травы, умершей стоя. Вроде бы не похожи на описание пропавшей пары, зато очень похожи друг на друга, как вилка и ложка из одного сервиза, только и всего. Скорее всего родственники какого-нибудь безвременно почившего дядюшки. Между тем «вилка» и «ложка» шли в их сторону сосредоточенно, странной разбалансированной походкой. Но мало ли в этом мире народу со странными походками? Однако было и что-то еще. Еле заметное нарушение координации сквозило в жестах, наклонах головы, движениях рук. В какой-то момент Тобиас совершенно ясно на уровне инстинктов понял, что это и есть то, что осталось от пропавшей вчера пары из Парижского отделения Института. — Рин! — Тобиас вложил в это восклицание столько предостережения и столько заботы, сколько смог. Но Рин в этом не нуждался. Он был уже рядом, звенел гневной серебряной силой симпатического резонанса, отводил глаза от пришедших, стараясь подавить сопереживание к тем людям, которыми они еще вчера были. — Вы оба знаете, что мы такое, — на Ано обратился «вилка» к Тобиасу, используя человеческое тело, голос, связки, блестящие губы, тонкую кожу лица с оспинами под правым глазом как трамплин, чтобы добраться до них. «Ложка» моргнул. Эффект был такой, как будто моргнул глаз птицы: — Вы оба знаете, что нам нужно. Вы ведь не думали, что случайно сможете это сохранить? — Случайностей не бывает, — Рин ответил вместо Тобиаса, спокойно и даже немного устало, — У нас неразрешенный конфликт, и сегодня отличное время года, чтобы с ним покончить. Пока он говорил, Тобиас заметил, что все было не так. Начиная с нитей симпатического резонанса, которые вились между Жнецами и были черными, а не серебристыми, сияли ярче, выглядели прочнее и шире нитей Дышащих. — Мы любим Ано, — выдохнул он и по мысленной тропе сдвинулся вместе с Непространством на паркинг, увлекая за собой Рина. Ему была нужна пара безопасных мгновений, чтобы подумать над тем, что и как делать дальше. Однако он никак не ожидал, что «вилка» и «ложка» легко и быстро повторят его маневр. Так быстро, что пока сетчатка Тобиаса ловила их изображение, они уже встали впритирку — марионетки чужой, более сильной воли, которая укрепила человеческие кости, натянула волокна мышц так, что они могут делать то, чего не может обычная плоть. «Возможно, — стремительно подумал Тобиас в голове у Рина, — сегодня у нас нет оружия, способного им противостоять. Возможно, самым правильным будет избегание». Однако Рин был уверен за них двоих. Его желваки заиграли на побледневших скулах, его симпатический резонанс, нацеленный на атаку, стал настолько мощным, что Тобиас позволил ему поглотить свою личность, чтобы на время стать просто инструментом, с помощью которого Рин сможет лучше оценить риски и лучше понять границы собственных сил. Разве не так положено поступать, когда ты любишь? В паре напротив тоже что-то изменилось. Заимствованные тела стали чем-то на подобии щели, сквозь них, как сквозь толстое пыльное зеркало, начал просачиваться свет парижского вечера, преломляться и превращаться в свою противоположность. В телах «вилки» и «ложки» больше не было ничего человеческого, да и самих тел с каждым мгновением становилось все меньше, а мрак набирал силу. — Глассена Ориданта Амитай! — выдохнул Рин с непреклонным намерением уничтожить Жнецов, и сила нан-шуб, однажды изменившего мир Дыхания, рикошетом отдалась в разуме, душе и пространстве между клетками Тоби. Но живые словесные рисунки не сработали. Разъединение на тьму и свет не получилось, скорее всего потому, что Жнецы несли не ту тьму Непространства, которая открыто противостояла свету, а что-то другое, что-то, что исчезало прежде чем свет успевал его коснуться. И пока Тобиас загипнотизированный этим ощутимо живым «другим», пытался дать ему имя, потому что в именах есть сила и когда враг назван его легче победить, Рин безрассудно сделал едва заметное движение вперед. В тот же миг произошло сразу два события. Тобиас придумал врагу имя — отрицательное пространство и почувствовал как это пространство, ощущающееся как сырое, голодное, хаотическое колебание, коснулось Рина. Вздох, и тело Рина начало размываться и мерцать, переходя от плотности к прозрачности. Хотя серебро синхронизации еще дрожало между ними, Тобиас одномоментно почувствовал себя опустошенным, а Рина — потерянным где-то в хищной голодной глубине. А потом на Тобиаса обрушилась боль. В костях, в сосудах, в мышцах. Сначала он воспринял ее не как физическую, а как боль от потери Рина. И только чуть позже, когда боль начала медленно разгоралось в нем, превращая мышцы в безвольные лоскуты, кровь — в лаву, кости — в стекло, начал с ней бороться. Попытался разделить ее на паузы, но это почти не помогло, как почти не помогает ведро воды посреди лесного пожара. Тогда Тобиас попытался выдохнуть «панацею» — но и это ему не удалось, потому что волна судорог пережала ему глотку. Вместе с ней в сознание проник шипящий глумливый звук, завибрировал неутоленной кровожадностью: — Мясо легкомысленно портит свое тело — такое идеальное. Мясо не должно сопротивляться. Должно принять нас. Принять беспамятство. И тогда ему больше никогда не будет больно. «В этом и есть западня, — нашел в себе силы ухмыльнуться Тобиас, потому что боль, как всегда, сделала его сильным. — Как только я перестану чувствовать, я перестану существовать». А он должен существовать, пока еще дрожит ментальная связь с Рином, пока еще есть надежда, что она снова сможет связать их воедино. И вместо спасительного беспамятства выбрал долгую агонию, которая перекручивала и трепала его как мокрую тряпку на ветру, уцепился за нее, как обледенелые руки альпиниста за вбитые в стену карабины и страховочные привязи, чтобы в себе найти путь к болевому резерву, но вместо этого нашел в себе нечто иное — такое же древнее, яростное и голодное, как Жнецы. Оно поднялось из глубины его сердца вмести с ненавистью и решимостью довести схватку до конца чего бы это ни стоило. А в следующую секунду в сознании Тобиаса наступило короткое замыкание, перед глазами упал черный занавес и все исчезло: он сам, остаточный резонанс с Рином, который тот все еще поддерживал своей яростью и страхом, Жнецы, боль — все превратилось в холодную пустоту, в которой Тобиас ощутил себя пронзительно одиноким. Где он? Он не знал. Что он здесь делает? Он забыл. Вокруг было много воздуха, солнца и кто-то невероятно добрый вычерчивал острым ногтем замысловатую форму нан-шуб у него под кадыком, напрягал легкие и выпускал на волю Дыхание. Тобиас пропустил его дрожь сквозь кожу, слуховыми косточками воспринял не слова, но вибрации: «Пусть пыль ненависти на гобелене лет не тронет тех, в ком дремлет мой завет». В висках застучала кровь, лихорадочно вспыхнули щеки, и в голове Тобиаса словно в бесконечных зеркалах начали мелькать имена, знаки, жизни… В каждой из них Тобиас вспоминал, а потом забывал это главное, адресованное ему послание. Вспоминал и забывал, до тех пор, пока его губы не произнесли тяжелые и шершавые звуки Ано: — Вы пыль ненависти на гобелене лет, — сначала несмело и тихо, потом громче и смелее. И вот Тобиас закричал, перекрывая боль, так, что связки и легкие выворачивало наружу. То, что только что было Жнецами, завопило в ответ. Это был вопль хищника, чья дикость превратилась в страх, потому что импульс, переданный от звуков Ано в эфир Непространства, запустил какой-то необратимый процесс, рассек все черные нити, рассек живой сумрак отрицательного пространства, рассек все, чем были выплески. Из образовавшейся трещины на Тобиаса надвигался то ли поезд, то ли грозовой фронт. Столкновения было не избежать, Тобиас сглотнул теплую кровь, которая накопилась во рту, и приготовился к неизбежному. Вокруг него стало вдруг невероятно тихо. В этой тишине кто-то звал его по имени. Он знал этот голос. Он знал это имя. Он пошел на него через какие-то бумажные обертки, листья и слюнявые клинексы, которые то закручивались спиралью под ногами, то зависали в воздухе, как паучьи буквы. — Тоби! Щеки снова горели, сквозь плотно сжатые ресницы пробивался свет и тепло. — ТОБИ! Зачем же так кричать? И зачем бить его по щекам? Боль заставила Тобиаса разлепить плотно сжатые веки и свет, высосанный Жнецами из окружающего мира, вернулся. Ударил по глазам. Рядом, совсем рядом Рин ревел в голос, а нити симпатического резонанса висели между ними словно сверкающее ожерелье. Тобиас хватанул ртом воздух. Обнаружил, что может дышать, вот только в горле у него саднит от крика, и глаза щиплет от непролитых слез. Пошарил рукой, нащупал и сжал тонкие дрожащие пальцы Рина: — Что-то не так? — Да, ерунда, если не считать того, что я решил, что ты умер. Да не ржи, ты, честное слово! Знаешь, как я испугался, — Рин хлюпнул носом. — Я в порядке, Рин. Даже очень в порядке. Иди сюда, глупый ребенок, — сказал Тобиас и испытал дежавю. Откуда-то знал, что сейчас Рин рассмеется, устроится рядом, спросит, о чем Тобиас мечтает. И Тобиас не ответит. Не потому что у него нет мечты, а потому что постесняется сказать, что мечтает увидеть первые морщинки на этом еще детском лице, первый седой волос в этих черных своевольных волосах. И что ради этой мечты завтра вечером, он не даст Рину пропасть в водовороте Жнецов. — Ложись один, — шепнул он, вставая. — Я сейчас, мне надо кое-что сделать, пока не забыл. Под протесты Рина Тобиас перебирался к столу, нашел ручку и бумагу и размашисто записал паучьими буквами классического Ано: «Вы пыль ненависти на гобелене лет». Вот так. Теперь нан-шуб, пришедшее ему из неведомого далека, останется с ним до поединка. На площадке перед крематорием Пер-Лашез он не даст Рину перехватить контроль и шагнуть в отрицательное пространство первым. Он убьет Жнецов в тот же миг, когда произнесет открывающий глиф.