О тонкостях парного дыхания на Ано

Ано состоит в зеркальном резонансе с ярким излучением жизни и смерти.

Нора Джемисин

***

На девятый день после Лиззиных похорон Ривайен увидел сон. Обычно он их никогда не видел, а если видел, то никогда не помнил, а тут вдруг проснулся посреди ночи — руки липкие, глаза щиплет. И вспомнил: ему приснилась Лиззи. Стояла перед ним, покачивалась с пятки на носок, улыбалась… кровь булькала и выплескивалась через порванную артерию, когда она твердила: — Спасибо, что взял Тоби. Сбереги его. Научи его. «Кошмар», — подумал Ривайен, но не удивился. «Когда по три раза на день используешь классическое Ано, уже мало чему удивляешься». Спать больше не хотелось. Ривайен встал, прошел в ванную. Сполоснул руки и лицо холодной водой. «Сбереги его». Ривайен прошел через темноту кабинета в освещенную прикроватной лампой спальню. Тобиас сопел, подложив ладошки под левую щеку. Светлые брови сбежались к переносице, глазные яблоки тревожно двигались под почти прозрачными веками. Ривайен проверил лоб — жара нет. Провел ладонью по щеке. Мокрая. Но от слез пока никто не умирал. Провел еще раз, вытирая слезинки, — нежная кожа рук ребенка тут же покрылась мелкими пупырышками. Чувствительный. Даже слишком. В темноте засыпать наотрез отказался. Вообще еле заснул, несмотря на таблетку седативного. «Сберечь, значит? Учить самому? Рискнуть репутацией? Пожертвовать карьерой? Но я ведь не из тех, кто приносит себя в жертву. Скорее наоборот.» Но на следующий день в кабинете Провизора Института Ано Ривайен про свои подозрения относительно рецессивного гена у сына Лиззи не доложил. Не зарегистрировал Тобиаса в базе Института, не отправил его в интернат на изоляцию. Может быть, потому что не хотел еще раз потерять Лиззи, вернее, то, что она ему оставила. Не дав себе времени одуматься, оформил опеку, получил право на распоряжение имуществом Лиззи, но учить Тобиаса классическому Ано не стал. Почему-то посчитал, что Лиззи нарушила свои принципы и скрыла сына от Института из-за его хрупкости. Испугалась, что дыхание сожжет его чадо изнутри, как уже не раз случалось в интернатах при обучении живущих там детей. Значит, учить Тобиаса Ано — все равно что погубить.

***

На годовщину смерти Лиззи мнение Ривайена о Тобиасе переменилось в одночасье. В тот день для Форсайта все складывалась неудачно. В Институте шесть мальчиков и две девочки пытались повторить за ним простейший глиф входа в Дыхание и не смогли. Половина оказалась в больнице с ожогами гортани. Двоих до больницы довезти не успели. Усталый и расстроенный, Ривайен перешагнул порог дома с единственным желанием — выспаться. Открыв дверь в спальню, опрокинул стоящую на самом ходу банку с водой для мытья кисточек. Серо-буро-малиновая бурда разлилась на полу, Ривайен угодил туда пяткой, чуть не поскользнулся. Вдобавок на самой кровати увидел разложенные листочки с непросохшими рисунками Тобиаса. «Как-будто в доме нет другого места для его игр!» В крайней степени раздражения Ривайен подумал: «Почему я его жалею? Чем он лучше? Почему я могу заставлять чужих детей дышать на Ано, но сына Лиззи щажу? В конце концов, это не справедливо. Если я могу причинить боль чужому ребенку, могу, для равновесия кармы, причинить и своему». Ривайен вытащил Тобиаса за его длинный хвост из платяного шкафа, где тот прятался между коробками с обувью и коробками с запасными подушками, когда Ривайен был не в духе. Поставил мальчика перед собой, выдохнул на Ано тот самый глиф, что заставлял произносить интернатских детей: — Я люблю Дыхание. Когда испуганный Тоби вцепился ему в руку и замотал головой, спросил уже на обычном французском: — Ты понял, как я это тебе сказал? Сможешь повторить? Тут же спохватился. «Зачем я это делаю? Откуда во мне столько злобы и глупой жажды справедливости?» Но было уже поздно что-то менять. Тобиас переместил вес с правой ноги на левую, чуть приоткрыл рот, кончик его языка напрягся. И он без усилий выпустил из себя глиф: «Я люблю Дыхание», — почти не двигая губами, превращая круговорот человеческого языка в шелест Ано. Мгновение, и душновато-вязкая реальность иной материальной структуры откликнулась на призыв тонким звуком на границе слышимости, проникла через щелочку глифа в спальню, заменила собой воздух, вплелась в нити человеческий нервов и вен. Сердца у мужчины и мальчика бешено заколотились, уши заложило, словно оба резко ушли под воду. Ривайен придушено крякнул, приготовил закрывающий глиф, чтобы изгнать Непространство, не дать ему причинить Тоби вред, но не заметил у мальчика никаких признаков физического недомогания. Тогда-то Ривайен и понял, что сын Лиззи вовсе не хрупкий пацанчик, которого нужно оберегать, а уникум, только похожий на хрупкую птицу, уцелевшую в страшной катастрофе. — Я люблю Дыхание, — с чувством повторил Ривайен. Ано потекло через них, как вода, как время, как кровь. А Форсайт самолюбиво подумал: «Институту я его не отдам. Но таким способностям нельзя пропадать. С этим и Лиза была бы согласна».

***

На следующий день Ривайен отложил все встречи в Институте, вернулся домой еще до ужина; пока Тоби, пристроившись на краешке стула, рассказывал ему, как прошел очередной день его жизни, Ривайен смотрел в точку перед собой, сосредоточившись на своем желании повторить вчерашний опыт. Как только Тоби умолк, Ривайен наклонился к нему и снова произнес на Ано: «Я люблю Дыхание». Не сумел сдержать нетерпеливую улыбку: — Повторишь? Тобиас несмело улыбнулся, кивнул и повторил. А потом тьма накрыла его ясные глаза, он схватился за голову, замотал ей неистово из стороны в сторону, как подкошенный упал на пол. Потеря контроля над Дыханием! Еще немного и случиться выплеск. Ривайен похолодел. Подхватил худенькое тело, заговорил на Ано, вытягивая темноту из Тобиаса на себя. — Дыши, мой мальчик. Дыши. Тьма была жаркой, почти нестерпимой, растеклась по спине, разошлась по ногам до самых кончиков пальцев. Ривайен медленно горел, но продолжал говорить на Ано: — Вернись, Тобиас. Дыши, пожалуйста, дыши. Даю тебе слово, больше мы так рисковать не будем. Только к полуночи мучительные ощущения прекратились.

***

Тоби хотел открыть глаза, но веки не слушались. Тело не слушалось. Расплывчатые образы, созданные то ли памятью, то ли видениям, бились в голове, как темные жар-птицы в клетке, медленно сжигали изнутри и Тобиас ничего не мог с этим поделать. Вдруг сквозь мучительные ощущения до него дотянулся голос: «Дыши, мой мальчик, дыши». Потом холодная тяжелая рука легла на лоб и уняла боль, прогнала жар-птиц. Тобиасу стало хорошо. — Дыши, мой мальчик. И Тоби жадно вдохнул почти холодный ноябрьский воздух из раскрытого настежь окна. Рука покинула его лоб, скользнула под шею… Тобиас почувствовал, что его подхватывают, несут как маленького. Обессиленный борьбой с жаром, он упал в мягкую черноту сна, и увидел их. Паучьи буквы. Они светлячками кружились вокруг, сбегались и разбегались, складывались в глиф «мама» и требовали, чтобы Тобиас его выдохнул. Это надо было обязательно сделать, и тогда все в его жизни сложилось бы хорошо. Просто выдохнуть. Или крикнуть. Сказать. Кажется, прошептать тоже было бы достаточно, но губы не слушались, рот не открывался, зубы не разжимались.

***

Тобиас проснулся перед рассветом с тихим вскриком. Огляделся. Он в постели, в комнате, но где именно? В каком доме? Кто-то был с ним совсем близко и дышал в унисон. Ривайен. Человек, который прогнал жар-птиц. Друг мамы. Тобиас повернулся, чтобы рассказать ему о паучьих буквах, и тут же забыл все, что увидел. Осталось только ощущение потери, смутные воспоминания неудачи, почти отчаяния. По щекам опять потекли слезы. — Все хорошо, Тоби? — Ривайен убрал с его лба влажные волосы и требовательно посмотрел в глаза, которые больше не были васильковыми, а стали бледно-серыми.

***

Начало нового дня прошло для Ривайена исключительно. Он приготовил для Тоби тартинки с паштетом из гусиной печени, в виде исключения принес их с огромным стаканом кока-колы ему в постель. Не удалился, как обычно, к себе в кабинет, а остался с Тоби, протянул ему альбом с выставки Ван Гога, сам устроился на полу, открыв старую толстую книгу без картинок: — Отдыхай. Я покараулю. И Тобиас благодарно погрузился в картины. День прошел спокойно, вечером Тобиас здорово проголодался, и Ривайен снова принес ему ужин в постель. Наевшись, Тоби юркнул под одеяло с головой. Но так до самого утра и не смог заснуть. А под утро сон про паучьи буквы повторился. И на следующую ночь тоже. С каждым разом становился четче. Длился дольше. В темноте светящиеся буквы, похожие на жуков или маленьких пауков, кружили перед глазами. Уносили туда, куда днем Тоби не имел доступа. Утром на какую-то долю секунды ему казалось, что он все помнит, нечто четкое и красивое поднималось со дна его сновидений и вертелось перед глазами и на языке. Но стоило ему открыть рот — ночные видения ускользали прочь. — Что с тобой, Тоби? — Форсайт спрашивал с неподдельным беспокойством. Но Тобиас не знал, как объяснить то, чего не помнил. Поэтому просто сказал: — Мама уже не в этой реальности, Тоби. Смирись и отпусти ее, — вздыхал Ривайен, а Тобиас кивал в ответ. Он знал это и сам. Мама не здесь, а там, куда у него без Дыхания нет доступа, а у снов — есть. И буквы, паучьи буквы — это послание из той реальности в эту. Надо только их нарисовать и показать Ривайену, чтобы он его понял.

***

Наблюдая за поведением мальчика, Ривайен решил, что потеря контроля над Непространством запустило в Тобиасе некий процесс, похожий на погружение в горе. Каждое утро сын Лиззи смотрел на Ривайена такими больными глазами, полными просьбы о помощи, что Ривайен решился показать ему упражнение, которое он изобрел, попав в интернат. Сходил на кухню, принес и разложил перед Тобиасом скалку, мешочек с шипастыми семенами, сухой кокос, кусок туфа странной формы. Сказал: — Ударь по каждому. Сильно. Так, чтобы почувствовать плотность и опасность всех этих вещей. Я не шучу. На лице Тобиаса проскользнула какая-то эмоция, которую Ривайен не смог вписать в обыкновенную гамму детских чувств. Присел рядом, чтобы быть с сыном Лиззи одного роста. Подбодрил: — Я предлагаю тебе сделать то, что помогло мне, когда меня забрали от родителей и разлучили с ними навсегда. Я был очень зол на тех, кто лишил меня дома. Я искал способ, как все изменить. — И скалка помогла? — А ты попробуй. Неуверенная улыбка была ответом, а потом Тобиас принялся колотить по дереву, семенам, кокосу… Когда ударил по камню, вскрикнул, и тоска в его глазах тут же уступила место боли. Ривайен поправил ему положение ладони: — Попробуй ударить ребром. Сначала в четверть силы, потом в половину. А потом, когда рука привыкнет — в полную силу. Это известняк — мягкая порода. Ты его победишь. А потом победишь тоску и неуверенность.

***

Упражнение помогло. Тобиас начал нормально спать: успокоительные Ривайен ему больше не давал. — Понимаешь теперь? — строго спросил, когда после двадцати ударов камень раскрошился, а болезненный вопрос в глазах Тобиаса сменилась на радость. — Ты сам можешь решать, что чувствовать и когда. Внутри себя или тут, — Ривайен провел подушечками пальцев по покрасневшей и пульсирующей ладони Тобиаса. — Научишься переводить невидимую тоску и тревогу в видимую победу — научишься контролировать свое настроение. — А память? — Что память? — Научишь меня контролировать память? — Для начала могу научить тебя Дзюдзюцу, — скривил губы в улыбке Ривайен.

***

Тобиас по-прежнему видел буквы. Но теперь, выныривая из снов, помнил обрывки их форм и сразу спешил в кабинет Форсайта. Там было много книг. На разных языках. С картинками и с описаниями, от которых его было не оттащить. Он просматривал их все подряд вне зависимости от языков — живых или мертвых. Искал в них что-то похожее на свои сны. Не находил. Но зато быстро учился. Менялся. Становился другим Тобиасом. Достаточно хорошим, чтобы не разочаровать друга мамы. Но еще недостаточно хорошим, чтобы быть довольным собой. С нетерпением ждал, когда научится понимать тайные силы и нерушимые связи, которые стоят за паучьими буквами. Пока же на тренировках по Дзюдзюцу, которые больше напоминали танцы, чем единоборства, он учился у Форсайта двигаться с закрытыми глазами. Слушал его объяснения: «Однажды, мы с тобой снова попробуем произнести открывающие глифы. И тогда не я, а Непространство станет твоим спарринг-партнером. В этом случае лучший способ победить — это почувствовать Непространство как самого себя и полюбить его. И самое главное — доверять тому, что чувствуешь». И Тобиас решил доверять тому, что чувствует по утрам, потому что пока сны и паучьи буквы были его противниками. Проснувшись и удерживая сон под ресницами, он бросался не в библиотеку, как делал раньше, а к листу бумаги. Водил по нему карандашом. Чувствовал сопротивление. Чувствовал движение. Приятное. Словно его рука танцевала. Потом останавливалась. Тобиас открывал глаза и посмотрел на результат. Тот совсем его не радовал. Тобиас разочарованно комкал бумагу. Начинал снова — и снова скомкал. Ривайен потерял терпение первым: — Что ты делаешь? Рисуешь? — Я хочу написать послание от мамы. Ривайен развернулся на пятках, ушел, никак не прокомментировав ответ Тобиаса, но на следующий вечер на одеяло Тоби легли конверты с марками. — В девять погасишь свет и ляжешь спать, — сухо сказал Ривайен вместо «спокойной ночи». Тобиас спрятал конверты под подушку, подумав, добавил к ним листы бумаги; и каждое утро как только открывал глаза — начинал новый танец карандашом по белому листу. Однажды проснулся среди ночи, случайным росчерком создал что-то похожее на то, что приходило к нему во сне. Всмотрелся, перерисовал, дополнил. Утром стер ластиком то, что показалось лишним, и вдруг найденная форма вспыхнула под пальцами. Тобиас просиял. Пусть это еще не письмо, но хоть что-то. Сложил и аккуратно засунул светящийся лист в конверт. На конверте большими буквами вывел: «ФОРСАЙТУ». Провел языком по сухому клею. Положил письмо в стопку корреспонденции на столе опекуна. Вечером заснул счастливым. В ожидании новых снов.

***

Складывая документы в кейс, Ривайен нашел среди них запечатанное письмо Тоби. «ФОРСАЙТУ». С непонятным беспокойством вскрыл конверт. На листке красовалась похожая на паука или каракатицу каляка-маляка. Ривайен привычным жестом поправил душку очков — надо записать мальчика к психологу, а лучше к психотерапевту, так больше продолжаться не может, — скомкал листок, занес руку для броска в корзину, замер, как будто что-то остановило его в последнюю секунду. Разгладил рисунок Тоби на коленке, подошел с ним к книжным полкам, которые покрывали стены квартиры от пола до потолка. На тех, что были справа от двери, на третьей сверху, он хранил свое сокровище — старую сутру о Дыхании на Ано, привезенную от тулку. Ривайен раскрыл костяной футляр, развернул пальмовую бумагу на столе. Посмотрел на изгибы древних символов послания, многие куски которого он так и не смог расшифровать. Поискал глазами совпадения. По наитию наложил рисунок Тоби на похожую каляку-маляку где-то в начале старинного текста. Каляки-маляки совпали. В тот же момент на запястье Ривайена, там, где в свое время его коснулась рука тулку, вспыхнула точно такая же паучья буква. Ривайен сморгнул. Почувствовал, что его накрывает чем-то вроде эпилептического припадка. В висках пульсировало, захотелось пить. Перед глазами поплыли красные круги. Он сполз по стене на пол. И вдруг почувствовал, или ему только это показалось, что в его голове открывается потайная дверь, из которой в сознание хлынули яркие образы, каждый из которых соответствовал паучьей букве из сутры. Ривайен знал об этом, как человек знает, что скоро взойдет солнце. Торопясь, пока образы не пропали, Ривайен, глотая воздух и волнение, дотянулся до кейса, достал карандаш и набросал почти несколько строк текста бисерным почерком на обратной стороне конверта. «…стало нам известно, что при парном дыхании сила Ано возрастает многократно, если сумеет один избранный отыскать второго, у коего на теле соткана такая же по форме и размеру стигма…». Обессилев, прислонился к ножке стола, перевел дыхание. Потрогал стигму на запястье. И от предвкушения не смог сдержать улыбки. Он понял, как полностью расшифровать древнюю сутру.