О тонкостях парного дыхания на Ано

«Как, должно быть, печально стольким обладать и ничего не сберечь» Дэниель Абрахам

После происшествия с Отто, дома все стало сложно. Тобиас все свободное время или пропадал на факультете, где вдруг стал подающим надежды студентом, или бродил по городу с этюдником — листы с набросками женских лиц, уличных распродаж и переулков заменили наброски глифов. «Мусор». Но поиски утраченного были заразительны, и Сэм сам стал припоминать другое время, не в этом городе и не в этой стране. И даже не на этом метрике. Время, когда у него только что появился брат, когда в роддом, сооруженном из глины и камней, с вентиляторами на потолке, вместо кондеев в стенах, он впервые увидел орущего на руках у матери Ринсвальда, как через несколько недель, гордый оказанным ему доверием, сам выносил мелкого во двор под огромный фламбоян, на прогулку. Часами мог смотреть, как тот спит и улыбается во сне. Милота в прошлом заставляла Сэма остро захотеть такой же милоты в настоящем. В субботу он быстренько собрал плейлист для перелета в Римини, сказал отцу: «Я на два-три дня. Ты же не против?» Клод поднял потяжелевший взгляд, в котором последнее время не было ни уюта, ни мягкости. Сказал: — Присядь. Поделился тревогами: — Лидия на отрез отказывается покинуть проект. Чтобы ее переубедить, я пригласил на консультацию Ривайена. Знаю, знаю, — ты его почему-то на дух не переносишь, но у него большой опыт работы с феноменом SCP-121-246-V. Он откопал в своей сутре описание какой-то катастрофы, которое с натяжкой можно интерпретировать как зарождения SCP-121-246-V. Отсмотрел записи работы Лидии в зеркальном сегменте. Высказал предположение, что мы имеем дело с элементом разумности. Даже назвал SCP-121-246-V ревенантом. Лидия ухватилась за эту идею. Говорит, что это все объясняет. И ее субъективные ощущения контакта с SCP-121-246-V, и то, что феномен учится противостоять нан-шуб. И то, что контуры выплесков слишком правильные, на такую правильность эфир без применения Ано не способен. Говорит, что теперь ей все предельно понятно. Что они на грани прорыва. Ривайен ее оптимизм совсем не разделяет. Скорее наоборот. Он встревожен. Советует мне приостановить исследования. Подготовить другую пару, более сильную. Подготовить другие нан-шубы, учитывающие особенность нового статуса SCP-121-246-V. Вчера снова приезжал. Два часа сидел у меня в кабинете поправлял свои чертовы очки, сверкал на меня стеклами. А что я могу? Я уже ничего не могу Я все испробовал. Я был мягким, жестким, я кричал, я угрожал. Все напрасно. Мне остается только помогать ей и, по возможности, прикрывать ее очаровательную задницу. И от тебя я тоже жду помощи. Можешь отложить поездку на неделю? помочь с нам-шуб? Как после всего сказанного можно было отказать?

***

Сэм взялся за нам-шуб, которое должно воздействовать не просто на эфир Непространтсва, но и на органику, возможно, на разум, с неожиданным для самого себя рвением, но быстро разочаровался. «Помочь» оказалось просто побыть на подхвате. Наказание какое-то. Что бы он ни предлагал — предложил, например, Glassena oridanta amitay, — Лидия сомневалась: не кажется ли тебе, что это слишком изощренно? Не слишком ли сложно для горловой фонации? Не слишком ли слаба натянута вязь контроля? А она выдержит прямое столкновение? У Сэма к сомнениям после удачно вырезанной на Тоби стигмы выработался иммунитет, но чтобы сделать приятное отцу, он молчал. Зато Анатоль не затыкался. Только и занимался тем, что забивал пространство своими рефлексиями. На предложения его заменить — Тоби прекрасно справится с задачей, он талантливее — Лидия отвечала категорическим отказом. — Он несносный, — кипел Сэм точно чайник на медленном огне. — Он хороший парень, — возражал Тобиас прорисовывая очередную дверную ручку особо замысловатой формы. В такой обстановке Сэм продержался обещанные две недели, но со стойким ощущением, что тонкие механизмы его рассудка работают впустую. «Зачем я это делаю? Зачем расходую себя впустую? Зачем я здесь, если эти двое все равно идут своим путем?» — спросил он отца накануне зимнего солнцеворота, — отпусти меня к Рину хотя бы на его день рождения. А двадцать четвертого я вернусь. — Проверь, есть ли билеты, — буркнул отец. Сэм проверил, билеты были на последний рейс, который, судя по времени, вполне мог сойти и за первый следующего дня. Написал отцу записку с обещанием вернуться после Рождества, придумать новое нам-шуб, подружиться с Анатолем, навестить Отто в больнице; бросил эсэмэску Тоби «извн улетаю в р не скуч рисуй жди спкйнчи», схватил зубную щетку, добавил к ней подарок и кое-что из холодильника, бросился наверстывать упущенное. Едва сойдя с трапа самолета в жидкий прохладный рассвет Римини, почувствовал себя свободным человеком. Гоня арендованный «Форд Ка» от аэропорта к дому матери, сглатывал предвкушение счастливых часов, которые проведет вместе с младшеньким. Поднося руку к дверному звонку, Сэм все-таки не ожидал, что Ринсвальд в розово-синей пижаме напрыгнет на него кузнечиком, весь теплый и мягкий со сна, повиснет на шее, обхватит босыми пятками. Что его глаза расширятся до размеров огромных влажных черных жемчужин. — Соскучился? — Сэм поставил на пол пакет с круассанами, бутылкой красного вина и завернутыми в фольгу треугольниками французских сыров, внес брата в зал, соскреб с себя на диван, потрепал по макушке. Заметил: светящиеся обожанием глаза были немного покрасневшими — мелкий недавно плакал. Заметил: синяк и царапина на правой скуле. Нахмурился — надо будет переговорить с матерью. Достал из сумки подарок: — С днем рождения тебя! Ринсвальд склонился над коробкой, вытащил оплавленный по краям кусок зеркала величиной со взрослую ладонь. Сэм снова похлопал его по макушке, с легкой гордостью сказал: — Уникальная вещь. Пользуйся на здоровье.

***

Ринсвальд сидел поджав ноги на диване и рассматривал подарок, забывая дышать. Зеркало отражало его лицо, преломляло черты, было тяжелым и холодным, слабо гудело, как отзвучавший расстроенный орган из церкви, в которую мама его иногда водила по воскресеньям. Чудесный подарок! И брат наконец приехал. Как же он его ждал! Мама тоже ждала. Вспомнив об этом, Ринсвальд торопливо обернулся на дверь в комнату матери, подсознательно защищаясь от ее вторжения в этот замечательный и долгожданный момент. Сэм заметил движение: — Как она? Ринсвальд помрачнел. С мамой все чаще случались срывы, один раз она лежала на полу в кухне и не двигалась целый день, другой раз в ванне в холодной воде просидела до самого вечера и не могла или не хотела вымолвить даже слово, когда он пытался ее оттуда вытащить. На той неделе она отлучалась неизвестно куда, а потом пришла вся растрепанная и говорила невероятные вещи. Он еле заставил ее выпить таблетки и целый час расчесывал мокрые слипшиеся волосы. Рассказывать обо всем этом было стыдно, поэтому Ринсвальд только пожал плечами. Но, кажется, брат все понял и без слов. Сказал: — Ясно. Помолчал. Потом сказал: — Я обещал своим вернуться до Рождества, понимаешь, у отца важный проект и все такое, но думаю, ты тоже важный проект. Устрою нам с тобой два дня полноценных каникул. Мне тут вдруг захотелось показать тебе Рим. — Но… — Рин проглотил заикание, — …мама… — А к маме вернемся в Сочельник. И знаешь что, позавтракаем в дороге. Быстрее уедем — быстрее вернемся. Брысь собираться, — Сэм подтолкнул Рина в сторону комнаты, а сам прошел к матери. Постучал: — Привет, мам. Я войду? За дверью послышались торопливые шаги, Мэри показалась, затянутая в домашний халат цвета вечернего океана. — Извини, что прилетел без предупреждения… В ее заспанных глазах, как последняя искра в пепле костра, вспыхнула радость: — Сэм! Ты не представляешь, насколько нам было тяжело без тебя эти две недели. Рин постоянно ныл, не давал мне ни на чем сосредоточиться… Сэм решительно вошел в комнату. Знал, что разговор предстоит непростой, что мать будет смотреть с обожанием, ее руки будут дрожать от желания его обнять, а когда он спросит о Рине, она спрячет глаза, потому что так ей будет легче.

***

Пока Сэм был у матери в комнате, Ринсвальд только на минуточку решил еще раз открыть подарочную коробку, достал зеркало, посмотрел на свое отражение. Ему показалось, что оно двоится, или даже троится, словно что-то в зазеркалье пряталось. Как всегда бывало с хорошими зеркалами, в которые он смотрелся. Может быть в этот раз ему удастся заснять это «что-то» на пленку? Ринсвальд положил осколок на кровать, достал старый Nikon. Вернулся к осколку, слегка стукнул ногтем по оплавленному стеклу, и оно зазвенело. В глубине заплясали тени, тревожные и неясные, заметные только боковым взглядом. Ринсвальд настроил фокус, выставил экспозицию и сделал снимок. Повернул зеркало к окну другой стороной. Наклонился, подышал, протер зеркальный обломок рукавом пижамы. Сделал еще один снимок. Зачем-то приложил осколок к уху — тот загудел на границе звука призрачными голосами, как морская раковина: — Сссс… Рин вздрогнул и обернулся. Никого. Пощупал оплавленные края — они показались ему теплыми. Он снова приложил осколок к уху — далекий шепоток коснулся слуха: слов не разобрать, но в интонации вплетено немного ласки и безопасности. Рин заслушался, забыл, что надо собираться, забыл обо всем. В комнату его вернул окрик: — Ринсвальд, ты все еще в пижаме?! — Сэм стоял в дверях и улыбался. — Собирайся быстрее! Жду тебя в машине. — Д-да! — Рин сунул подарок в уже приготовленную для поездки сумку, сверху накидал трусы, носки, худи, фотоаппарат.

***

Второй день в Риме обещал быть таким же чудесным, как первый. Сэм позавтракал и захотел прошвырнуться по столице, поглазеть на виллы, на какие-нибудь Боргезе-Фарнезе, Бернини-Карпини. Но не один. Обязательно с Ринсвальдом. Показать, рассказать. Научить. Но, кажется, мелкому больше нравилось валяться в мягкой кровати сьюта на пьяцца Венеция. — Ринсвальд! Сэм потянул на себя красивую, тяжелую, древнюю, как все латинское, дверь, чуть не поскользнулся на начищенном до искр в глазах паркете, затормозил о кресло. Ринсвальд не среагировал — лежал, подложив руки с осколком зеркала под щеку. Не дышал и не моргал. — Хватит придуряться! — рассердился Сэм. Рин скосил глаза, хитрющие, восторженные: — Сс-сссс. Распугаешь всех. Они крика не любят. Сэма прищурился. Ринсвальд не заикался. Это могло значить только одно — он находится в контакте с Непространством. Вернее с куском зеркала, которое было разбито SCP-121-246-V. День ото дня все интереснее. Сэм сказал серьезно, с интонацией отца: — Согласен. Мой подарок необычный. Это осколок катастрофы, — даже мысль, что эта катастрофа может дотянуться до Ринсвальда не пришла Сэму в голову, но по какому-то наитию он добавил: — Лидия считает, что его оплавил сгусток разумной органики, оставшейся в Непространстве после неумелого применения Ано. Пока ты не научился Дышать, лучше не проводи с осколком много времени. — Но он со мной разговаривает разными голосами! Там люди! — Ракушка тоже с тобой разговаривает голосом моря. Но это не значит, что в ней море есть. Выкинул бы ты эту чушь из головы. Пошли фотографировать. Перед Ватиканом огромная елка, в Соборе Святого Петра лучший в Европе вертеп. Потом поедим пиццу и отправимся к маме в Римини. Хочешь? Пока Рин размышлял, Сэм забрался к нему на покрывало, отобрал зеркало, растрепал волосы, не удержался и пощекотал: «Хочешь?» Не удержался и пощекотал еще, приговаривая: «Хочешь-хочешь-хочешь?» — …чу! — взвизгнул Рин, зашелся смехом, омыл Сэма потоком эмоций. Сэм позволил себе побыть в этом потоке пару-тройку секунд, потом сказал: — А если хочешь, то отправляйся в ванную. Пять минут, и чтобы был готов!

***

Рин так намаялся в пути, что уснул прямо за столом, подложив худи под голову и пуская слюни на локоть и скатерть. Пришлось отнести его наверх. Мать — и по этому поводу Сэм расстраивался меньше всего — тоже закрылась у себя. Наверняка наглоталась таблеток и отрубилась. Сэм остался сидеть один за праздничным столом, от нечего делать достал планшет, загрузил приложение и попытался выполнить данное отцу обещание. Творил новое нан-шуб. Вязи его получались страшными. Сэм вкладывал в них красоту вечного, итальянское солнце, визжание Ринсвальда, вкус пиццы и легкого столового вина, но ничего хорошего в результате не получалось. То ли он устал три часа гнать машину из Рима, то ли слишком много выпил с матерью, то ли переел. То ли слишком переживал, что Рождество наступило, а ни от отца, ни от Тобиаса ни звонка, ни сообщения. Надо было все организовать по-другому, по-человечески, привезти Ринсвальда в Ниццу, елку купить, подарки с отцом вместе повыбирать, в секс-шоп с Тоби сходить, попробовать друг на друге разное, новое… Сейчас бы все сидели вместе с телевизором… Сэм помотал головой, выбросил из головы хотелки, перечитал написанное. Вы пыль ненависти на гобелене лет. Не то — дыры в каллиграфии, пустые контуры внутри пустых контуров, не хватает сложности. Может быть добавить тринадцатый интервал, чтобы паузы превратить в ловушки? Сэм со злостью почеркал неудавшееся — без Тоби не обойтись. Набрал номер. Ответили сразу после первого гудка. — Сэм? Я тебе через час хотел звонить. Думал, что пока ты занят. Счастливого Рождества. — Знаешь, почему я звоню? — Сэм, — Тобиас звучал смущенно. — На таком расстоянии… —… потому что я по тебе соскучился. Я-то думал, что искусственная стигма позволяет при желании твоей синхронизации преодолевает любые расстояния. Очевидно, что с желанием у тебя проблемы. Сэм знал, что надавил на больное, но настроение было паршивое и хотелось, чтобы Тоби проникся. Чтобы тоже почувствовал себя виноватым, как Сэм чувствовал себя провинившимся перед отцом. — Не честно! — через паузу возмутился Тобиас за тысячу километров. — Да я просто так сказал, — тут же пошел на попятную Сэм, — Сам на себя сержусь, что справляю Рождество с другой семьей, — он не хотел признаваться, что ему вот прям сейчас очень одиноко. Вместо этого спросил: — Как там отец и Лидия? А погода? Как там у вас погода? — Снег с дождем и ветер. Промозгло. Лидия и твой отец пока в зеркальном центре. Так что я справлял Рождество совсем один. Сейчас возьму твою машину и поеду за ними. В ночь и в бурю. Без тебя. — Вот и страдай, — ухмыльнулся Сэм. — Хорошо, Сэм. Буду, — теперь уже усмехнулись там, во Франции, а тут, в Риме, Сэм дал отбой. Хорошего помаленьку. Переполз на гостевой диван, устроился так, чтобы младшему было куда прилечь, когда он по своему обычаю придет утром досыпать, только на минуточку закрыл глаза, чтобы представить новое нам-шуб в цвете…

***

Когда Тоби шел по длинному институтскому коридору мимо десятков экранов, настроенных на все новостные каналы мира, к белой двери лифта. Везде пахло апельсинами, то там, то тут за дверями выстреливали бутылки с шампанским. Тоби как раз нажал на кнопку вызова, когда где-то что-то выстрелило слишком громко, пол и стены завибрировали. «Землетрясение?» — мелькнула мысль, вслед за ней везде погас свет, оранжевые всполохи тревожной сигнализации ритмично и бесшумно рассекли стены. Лифт застрял где-то на полпути. Тобиас побежал к пожарной лестнице. Когда спустился в самый низ шахты, приложил палец к сенсору — его отпечаток ввели в базу данных по настоянию Клода совсем недавно. Маленький красный огонек над дверной щеколдой оповещал, что ведется поиск, наконец дверь с фырканьем открылась и Тобиас вошел в белый шлюз. Увидел, что лаборантка с плечами как у метательницы молотов застыла в нелепой позе и смотрит на разноцветный сад из экранов слежения. Те бушуют помехами, но все-таки показывают происходящее в зеркальном шлюзе. Тоби сощурил глаза, присматриваясь. На ближних экранах видно, что в зеркальном центре не осталось зеркал. На дальних — можно разглядеть Анатоля, Лидию и мутная тьма, разлинованная черными протуберанцами. Преодолев тошноту и ужас в кишках, Тобиас в два шага оказался у двери в синий шлюз, приложил палец. — Подожди, — остановил его властный окрик Клода, он тоже вошел в белый шлюз. — Тебя учили убивать своих, если в них войдет выплеск? Ты можешь вызвать в себе это состояние убийства? Нет. Вот и оставайся тут. — Сэм мне не простит, если с вами что-то случится, — срывающимся голосом возразил Тобиас. Гийот нахмурился, и на его лбу появились глубокие продольные морщины, наложенные опытом. «Мы справимся», — сказал он с намертво впаянной в голос уверенностью. Отодвинув Тобиса с дороги, шагнул вперед, закрыл шлюз за собой. Тоби бросился к экранам. Растолкал откуда-то набежавших людей, прилепился к самому ближнему. Нутром ощутил, как за изолированными стенами скапливается сила, плещется, ища выход — любой выход. Множество людей означало множество мобильников. Тобиас не удивился, когда все они одновременно исполнили различные электронные мелодии. Вспомнив, что у него в кармане тоже есть айфон, Тобиас снял блокировку. Сэм был вне зоны доступа. Тобиасу ничего другого не оставалось, как наблюдать. Вот то немного, что осталось от зеркал оплавилось и покрылось черным инеем. Вот Лидия полным глубоким голосом запела нам-шуб — снова яркая, суровая и решительная — превращая Непространство в камень, в стену. Отталкивая выплески от своего протеже. Вот просочились сквозь камень как сквозь вату, сошлись в совершенном круговом танце и обняли Анатоля. Вот на растрескавшийся зеркальный пол упали ошметки мяса там, где только что стоял золотоволосый принц Ривайена. Вот Клод встал рядом с Лидией, не давая ей упасть, приготовился сражаться с хаосом, уперся ногами в пол. Напрягается, будто вытаскивая какой-то массивный корень из земли. Его голос завибрировал в безупречном ритме тринадцати интервалов нам-шуб невиданной силы. Тобиас машинально смахнул с экрана сад из иконок, но видимость была все равно ужасной. Зато громкоговорители работали отлично. Было слышно, как Клод разорвал вибрацию, издав горловой рев сквозь стиснутые зубы: «Разъединяю тьму на свет и не свет». Потом в ушах у всех присутствующих раздался еще один звук, как будто ударили кулаком в грязь. Протуберанцы втянулись, края тьмы посветлели и только что четко очерченные выплески провалилась на другую сторону видимости. — Запечатай! — крикнула где-то внутри шлюза Лидия, слова вышли из ее груди со свистом, будто газ вырывался через испорченную органную трубу, — Чтобы это была последняя жертва. Тобиас похолодел. Звук был похож на эхо с того света, когда говорящий уже мертв, но не знает об этом, потому что мозг еще функционирует, заставляя глаза видеть и голосовые связки подергиваться. На экране Клод повернулся к Тобиасу лицом, сказал: — Уже! — улыбнулся, наверняка Лидии, но Тобиасу показалось, что ему. Сделал парадоксальный жест победы и поражения. Потом его улыбка оплыла, а лицо исказилось всеохватывающей болью. В следующий момент Клод Гийот растянулся на полу, словно из него вытянули скелет. Красные иконки разлетелись по всем экранам слежения артериальными брызгами, в нереальной тишине завизжала лаборантка, ее крик смели возгласы паники и мощный вой сирен. Механический голос системы эвакуации донес до сознания Тобиаса слова: — Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте…

***

Ринсвальд проснулся среди ночи, словно его кто-то позвал. Пошарил под подушкой, достал зеркало и приложил к уху. — Ссс… — привычно донеслось до слуха — Ссс…ббб…лллл Бессмысленный набор звуков. Но звуков интригующих. Слушая и не прислушиваясь Ринствальд начал дрейфовать из полусна в дрему, удаляясь от реального мира, покоряясь течениям в собственной голове. Когда провалился в сон, увидел, что в его начале сидит что-то черное, похожее на протуберанец. Или на человека. Ринсвальд заворочался, стараясь проснуться, облизал губы. Подумал: надо позвать Сэма. Вот только рот не хотел открываться, а руки — шевелиться. Зато что-то черное двигалось в его сне беспрепятственно. Коснулось его. Было холодным, как шелковая ткань в ручье, зашептало. Бесцветный и безвкусный шепот затек в уши: «Помоги нам. помоги. помоги. нам. к нам. к нам. к нам», — и Ринсвальд даже во сне не сомневался, что вслед за звуком в него затечет нечто более страшное, высосет его. Но остановить шепот, или остановить сон он уже не мог. Мог только подумать: «НЕТ», — а потом и думать больше не мог. Словно его разбило на зеркальные осколки и он перестал существовать как Ринсвальд, а стал голосами в собственной голове. Эти голоса, один низкий, другой тоненький, как у девочки, но не по-настоящему детский, а какой-то странный, дребезжащий, затянули его в пространство кошмара, пересеченное завитками и вихрями, похожими на странствующие галактики. Ринсвальду стало страшно. Он понимал, что спит своей комнате, и что не может быть одновременно в другом месте. Но он понимал и то, что словно зритель в темном кинотеатре видмт огромные, в два человеческих роста, оплавленные черные зеркала и отражающий полимер вместо пола. Видит людей. Двух. Один из них что-то то ли кричит, то ли поет. Слова растягиваются как на виниловом диске, крутящемся на низких оборотах. Слишком медленно, чтобы остановить то, что тянет Ринсвальда вперед. - Бедный мальчик, - сказал в голове Ринсвальда тоненький голсок. Удар. И голова "бедного мальчика" отделилась от тела, а без головы у тела не было никаких шансов. Голова упала, катилась, дальше, дальше, вот она уже у ног Ринсвальда. Она еще живет и смотрит растерянно и испуганно — не мигая. Одно выражение моментально сменяется другим. »…неидеальное тело… бросовое мясо», — расстоился низкий голос в голове Ринсвальда, а его легкие наполнились легким, еле заметным ароматом испортившегося мяса и быстрой реки. Ринсвальд точно знал, что реки этой уже нет, и что была она горной, они пошли на рыбалку, а потом что-то пошло не так… Почему река, почему рыблка и кто они – Ринсвальд не знал. «Дыши, Ринсвальд! Дыши!» — застучало в висках. «Беги, Ринсвальд, беги!» — завопил здравый смысл. Но что этот здравый смысл мог сделать внутри кошмара? Ринсвальда обдало сквозняком и перед ним появился еще один человек. Рин знал его в лицо. Очень хорошо знал. От его родинок он не мог отвести взгляда. Две темных точечки под правым глазом и одна на левой скуле. Челове со знакомым лицом словно врос в землю, его эмоции сгустились, превратились в капающий свет. То, что тащило Ринсвальда вперед, почувствовало опасность, зашипело тоненьким голоском, и прежде чем двери зеркал навсегда закрылись, оно выбросило вперед протуберанец. Он мелькнул черным на черном. И человек со знакомым лицом сначала удивился, потом досадливо отмахнулся, потом сморщился от боли... А потом что-то разъединилось, и невозможное чувство того, что Рин находится совершенно в другом месте, исчезло. Одновременно с ним исчезло и что-то черное, сидящее в начале сна и не позволяющее Ринсвальду из него выйти.

***

Когда Сэм распахнул глаза, в его голове была тишина как в могиле, зато в ушах стоял визг. Сначала показалось, что это просто остатки дурного сна. Потому что так громко, до рвущихся барабанных перепонок, не кричат. Потом до него дошло — Ринсвальд. Сэм вывалился с дивана, моргнул и оказался в комнате младшего. У того глаза были распахнуты в никуда, в них — тьма, и Сэм видел в ней свое отражение. Дал Ринсвальду пощечину — никакой реакции. Оперся рукой о кровать, угодил в крошево стекла, серебра, металла и пластика. Отдернул руку. Что это? Но некогда было разбираться — Ринсвальд забился в судорогах, изо рта вытекло розовое и пенистое. Сэм налег на худенькое тело, изо всех сил стараясь не дать мелкому выгнуться дугой и сломаться. Когда судорога сошла на нет, Сэм метнулся в зал за телефоном. Скользя и тормозя об углы, бросился обратно. Набрал номер. — Скорая! — проорал в трубку. — Ребенок при смерти! — Запинаясь, продиктовал адрес. Будить мать не было ни сил, ни желания. Если она не проснулась — значит доза алкоголя и наркотиков унесла ее очень и очень далеко от сыновей. Пока врачи были в пути, Сэм держал Ринсвальда, не давал ему выгнуться и сломаться, шептал: — Держись, малыш, держись. В «скорой» скрюченный и дрожащий братишка смотрелся убийственно: в его рот и, надо полагать, в дыхательное горло уходила трубка. Один из медиков ритмично сжимал что-то вроде резиновой груши, закачивая воздух ему в легкие. На вопрос, что случилось с братом, ответил долгим, полным сожаления взглядом. Сэм отвернулся, набрал отца. Телефон не ответил. Набрал Тобиаса. Долгие гудки. Да где же все они, когда так нужны! Со злостью сжал бесполезный мобильник. Потом терпеливо сидел перед реанимационной палатой, обшаривая взглядом каждый белый халат, каждый не белый, ища знакомый бейдж. Не заметил, как отключился. Очнулся на стуле среди белых стен, когда над самым ухом кто-то многозначительно и устало покашлял. Сэм резко повернул голову — в его поле зрения появился доктор Стрателли.

***

Никко́ло был на рождественском дежурстве, когда привезли маленького Гийота. Прогноз не обнадеживал, мальчик угасал прямо на глазах, несмотря на все достижения современной медицины, но потом вдруг вернулся, когда Никколо от безысходности поставил ту же капельницу, которую ставил своему кузену, когда он перебирал с кокаином. Через полчаса Ринсвальд задышал сам, пульс стабилизировался, мускулы расслабились. Никколо вышел в коридор сообщить об этом его матери — было логично, что именно она должна ждать в нетерпении рядом с палатой. Но на стуле нахохлившимся воробьем спал тот самый красивый избалованный француз, который в прошлый раз назвался старшим братом. Наметанный глаз Никколо тогда увидел в нем много гонора и апломба, характерного для отпрысков богачей и политиков. Но еще разглядел ум и упрямство. И умение добиваться своего. И еще что-то иное. Манящее. Никколо подошел, чтобы сообщить хорошую новость: — Опасность миновала. Но это была уже не травма. Вы знаете, что произошло? — Нет, — ответил… Черт Никколо забыл как звали красивого француза. — У вас в доме есть наркотики? — спросил Стрателли. Отпираться было бесполезно и Сэм кивнул. — Очень похоже на передоз, — заставил сказать себя Никколо и посмотрел на ошарашенное лицо брата. — Не может быть! Я сам его укладывал. — И были с ним все это время? Поймите, я ни на чем на настаиваю, но с научной точки зрения у меня нет другого объяснения. Когда он окончательно придет в себя, я возьму дополнительные анализы. Что будет в отдаленной перспективе, предсказать трудно. Необходимо постоянное наблюдение в клинике и тестирование. Нужно исключить опухоль и васкулиты. Брат Ринсвальда дернулся, повернул голову, выдал вежливое «спасибо», еще сказал: «Вы единственный, кто оказался в нужное время в нужном месте». Нащупал в кармане айфон, схватились за него как за спасательный круг. На быстром наборе проигрался номер. Доктор Стрателли услышал механический голос: «Абонент находится вне зоны доступа». Снова прозвучал цифровой проигрыш, на этот раз из динамика раздалось напряженное: «Сэм!» «Точно, — вспомнил Никколо, — его зовут Сэмюэль!» Надо бы отойти от мальчика, неудобно подслушивать. Но тут Никколо обратил внимание на расфокусированный взгляд, на расширенные зрачки, которые делали глаза похожими на черные дыры, на ухоженные руки, которые не находили себе места, и остался стоять рядом. — Где вас всех черти носят, — зашипел «Сэм» без всякого «привет», сделал паузу, чтобы унять дергающиеся губы. — Добирайся как хочешь. Чтоб к утру ты был здесь. — Не могу, Сэм. Твой отец погиб. И Лидия. Я… я не мог до тебя дозвониться ночью… Сэмюэль оторвал телефон от уха и посмотрел на Никколо с запредельным спокойствием. — Сэм? Сэм, ты здесь? Сэм… Никколо увидел как старший брат Ринсвальда поворачивает к нему онемевшее лицо с черными дырами вместо глаз. Никколо видел такие дыры у суицидников, у больных раком на последней стадии, у своей матери перед смертью. Никколо никогда не мог этим дырам ни в чем отказать. — Простите, вы слышали, что мне только что сказали? — задал вопрос Сэмюэль ровным голосом безо всякой интонации. — Вы можете повторить? Мне кажется, что я слуховые галлюцинации. — У вас случилась беда, — сказал Никколо тем же тоном, каким разговаривал с пациентами. Конечно, Самюэль Гийот, в отличие от его брата, пациентом не был, но принципиально это ничего не меняло. — Беда. Значит не.., — красивый Сэмюэль не смог закончить фразу, начал сглатывать, сглатывать… Чужие сильные чувства зарезонировали у Никколо в костях. Решение помочь возникло вслед за этим у Никколо спонтанно и бесповоротно. Для него это было чрезвычайно редкое чувство, которое он испытывал не к пациентам. В современном лживом мире было мало людей, которые могли заставить доктора Стрателли проникнуться их горем, и они дорогого стоили. Он с ходу скорректировал свои планы на вечер, на месяц, на жизнь. Сказал после небольшой паузы: — Могу ли я для вас что-нибудь сделать? — по-дружески положил свою руку на плечо красивого Сэмюэля. Сэм нашел в себе силы сбросить тяжелую чужую руку. Он хотел бы, чтобы рядом был Тобиас! Он хотел, чтобы руки Тобиаса гладили его и утешали. Но Тобиаса не было. Вместо него было что-то острое, болезненное внутри. Это что-то душило и требовало выпустить его в мир. Хотя бы в форме грубости. Сэм процедил сквозь зубы, едва сдержав порыв огрызнуться: — Я в порядке, но можете погладить меня по голове и пообещать, что все будет хорошо. Доктор Стрателли привык к таким реакциям, каждый второй больной, узнавший страшный диагноз, становился агрессивным. Поэтому он просто положил ладонь на голову Сэма, провел по кудрям, и как и с другими пациентами привычно начал заговаривать боль: — Все будет хорошо, не сразу, но будет. Я точно знаю. Сэм почувствовал, что от этих слов внутри него что-то разорвалось и умерло — это тело первым осознало траур, но разум за ним не успевал, был все еще во власти прошлого и настоящее горе в него не проникло. Именно поэтому он не заплакал, а Стрателли все говорил над доверительный шуршащим тенором: — Езжайте домой. Я вызову такси. За Ринсвальда не беспокойтесь, он в искусственной коме. Когда его выведут из нее я за ним присмотрю. Мне нетрудно. И за вашей матерью тоже. Говорил так уверенно и невозмутимо, что Сэм почувствовал интуитивное побуждение довериться, испытал странное наслаждение оттого, что ему снова повезло. Просто и без пререканий согласился, кивнул и протянул Никколо Стрателли ключи от материной квартиры.