О тонкостях парного дыхания на Ано

Наша речь стоит между мозгом и пассивной материей, будто пыльное стекло или кривое зеркало. Рудольф Штейнер

Институт работал как отлаженный живой организм, где желания и деньги инвесторов играли роль крови. Лагос гордился тем, что это он, а не Клод, его отладил, что это он снабжал лаборатории денежными потоками. Он так в это уверовал, что в узком кругу представлялся не заместителем Проректора НИИ, а его «Ангелом хранителем». Однако когда в исследованиях выплесков возникли перебои, повлекшие человеческие жертвы, он из Ангела с большой буквы незаметно превратился в мелкого беса Гийотов. С началом осени при каждом упоминании Проректора Лагос морщил нос, словно имя Гийот плохо пахло. Вызывал к себе в кабинет и отчитывал помощницу, вымещая на ней тот факт, что Совет Фонда предпочел доверить Лидии разработку нан-шуб на новом быстром Ано, презентованным Неразлучниками во время летнего фестиваля, а самому Клоду — руководство строительством новой подземной лаборатории с зеркальным сегментом в центре и несколькими шлюзами безопасности. Клод, как ни странно, разделял с ним неудовольствие, но совсем по иным причинам. Он переживал за жену и считал, что доверенный ей проект ее изменяет.

***

— Брось этот проект, передай его… кому-нибудь. Кому-нибудь, кто стоит ниже тебя… в пищевой цепи ответственности, — Клод деликатно, словно расставив опасные ловушки, обездвижил Лидию словами и застегнул тугую молнию на вечернем платье. В полумраке они переодевались к званому ужину, где весь вечер и половину ночи должны были пить хорошее вино в компании очень состоятельных людей, большей частью принадлежащих к политическому бизнесу. Клод был в настроении, и голос у него по такому случаю был такой же мягкий и теплый, как освещение комнаты. — «Кто-нибудь» выплески не потянет, — тряхнула головой Лидия и сложила лицо в одну из своих галльских воинственных масок. — Не потянет. Согласен. Но тогда это будут проблемы Лагоса, — в мягком голосе Клода проскользнули жесткие и властные нотки. — Лагоса и мальчиков. Анатоль с Отто привыкли играть с противником, изображать мнимую незащищенность, а при попытке атаковать проводить контратаки. Но выплески — не противники. Это бездушные вихревые потоки, с ними такая тактика Дыхания опасна. Ребят надо переучивать. А еще… — Лидия поправила волосы, посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась, репетируя обворожительно-приятную спутницу, продолжила: — Кто контролирует выплески — контролирует все: дышащих, статичную материю, Фонд. Разве нам это не интересно? — Лидия, время, когда я был настроен на такие амбициозные проекты, прошло. Мне вполне хватает Института, тебя и Сэма для счастья. Ты с этими выплесками последнее время сама не своя, — Клод подпустил в голос откровенно уступчивые нотки и миролюбиво поцеловал ее в шею: — А с Анатолем носишься как курица с яйцом. У тебя что? После сорока проснулся материнский инстинкт? Лидия скептически фыркнула и стремительно вышла из комнаты. Клод посмотрел ей вслед. Его вторая жена действительно менялась. Не исподволь, маленькими незаметными скачками, двигалась навстречу старости, но стремительно словно платила за каждый час Дыхания. Вот и сегодня прикрыла наступающую бесцветность броскими пятнами грима. «Надо выдернуть ее из проекта во что бы то ни стало», — утвердилась в сознании Клода неуютная мысль и отогнала хорошее настроение и предвкушение интересного вечера.

***

— Что, опять в Римини? — спросил Клод, впитывая утренний кофе и электронную почту: одно из писем информировало, что Сэм использовал банковскую карту для заказа авиабилета. К раздражению, вызванному неприятным разговором с Лагосом по поводу новой программы оповещения тревоги в случае неудачного использования нан-шуб. — Мне не нравится, что ты возвращаешься к матери, — из впечатлений Сэма от Римини Клод понял, что Ринсвальд представляет собой что-то среднее между аутистом и неполноценным ребенком, а Мэри деградирует и спивается, неизящно и нереспектабельно. Становится слабой. Клод не уважал слабость и не хотел, чтобы сын попадал под ее влияние. — Я не к матери, — улыбка Сэма стала на два зубы шире, — Я к Ринсвальду. Он тоже моя семья. Старший Гийот был весь на нервах, и ему нужна была была более весомая причина из-за которой он согласился бы отпустить сына, когда он был нужен Лидии в зеркальном сердце, если вдруг с Анатолем и Отто что-то пойдет не так. — Нравится возиться с ущербными детьми? — стул под Клодом издал неприятную верхнюю ноту, еле выдержав резкий разворот корпуса. Сэм на провокацию не поддался. Помнил, что сам при первой встрече с братом чуть было не отреагировал также цинично. Теперь, узнав младшенького достаточно хорошо, Сэм все чаще позволял себе нежиться в сиянии будущих достижений Ринасвальда, но переубеждать отца в том, что брат не ущербный, а особенный было рано. Подходящий для этого момент еще не наступил. Нужно было дождаться, когда спадет напряжение, вызванное сдачей нового лабораторного комплекса в Институте, когда Лидия закончит свой проект с нан-шуб, когда Рин научится хотя бы немного Дышать на Ано. А Сэм отлично отдавал себе отчет, что это случатся отнюдь не сегодня. Сегодня нужно было как-то вывернуться, и Сэм в качестве пробного шара перефразировал понравившийся ему пассаж из Рудольфа Штейнера: — Пап, представь, мы с тобой, Лидией, Тоби едем в поезде. Первый класс и все дела, а мой маленький найденный братик бежит рядом, потому что у него нет билета. Сколько, по-твоему, он сможет так бежать? Я, пап, туда возвращаюсь, чтобы втащить Рина в наш гребаный поезд, чтобы мы все вместе могли мило проводить время. Это называется человечностью. Клод недоверчиво посмотрел на сына — словно впервые его увидел, словно тот стал несерьезным человеком. Сказал, ставя пустую чашку на стол: — Конечно. Но твоей семье здесь тоже может понадобиться помощь. И мне не нравятся приоритеты, которые ты расставляешь. Ринсвальд «бежит за поездом», как ты выразился, уже десять лет. Может побежать еще несколько недель. Как ты считаешь? — Считаю, что Лидии вполне хватит одного Тобиаса. Вот почему я оставляю его с вами. Он уже вставал в пару с Лидией, вставал в пару с тобой, — добавил Сэм, честно смотря отцу в глаза: — Если это тебя успокоит, он тренирует синхронизацию на больших расстояниях и это тоже может пригодиться Лидии, — однако умолчал, что эта самая синхронизация, начинает на него слишком сильно давить. Сэма все больше раздражало, что после вшивания искусственной стигмы, Тобиас свел разговоры к минимуму. Особенно в постели. Даже когда они занимались сексом часами, размеренно, глубоко, жестко, Тоби не издавал ни стона, ни звука. Неудивительно для человека, который спокойно встречал любые телесные испытания, умел встречать любую боль со спокойствием и готовностью, имел просто нечеловеческое терпение. Но то, что так восхищала Сэма во время дуэлей, уязвляло его в постели. Молчание выводило из себя, а то, что на закрытом лице Тобиаса невозможно было прочитать какие-либо чувства — уязвляло. Третьего дня Сэм просто не смог кончить в этот безмолвный рот. Раздраженно спросил: «Почему ты упрямишься? Тебе трудно мне подыграть, изобразить удовольствие?» — «Зачем изображать? Ты же и так знаешь, что я его испытываю?» Да, Сэм знал, но ведь знать и видеть — не одно и то же. В этом была огромная разница между Тобиасом и Ринсвальдом. Ринсвальд не прятал чувств, вспыхивал чистой, мгновенной любовью. За этой любовью Сэм ездил каждые две недели в Римини. Но кто здесь это поймет? Здесь не понимают даже Рудольфа Штейнера. Поймут только что-то очень утилитарное, и Сэм как бы со стороны услышал собственный голос: — Лечащий врач Ринсвальда не доверят матери. Он хочет со мной встретиться в этот приезд. Это важно. Правда, пап?

***

Лидия стояла у окна слушала мужа и всматривалась в собственное отражение. После открытия лаборатории в подземном бункере, она проводила в зеркальном сегменте целые дни и сильно уставала. От былой яркости остались лишь жалкие искры. Но это была разумная жертва. Отвечать за этот проект — и честь, и ответственность. Как бывшая военная Лидия это хорошо понимала, а вот как женщина… Как женщина она не хотела, чтобы Анатоль закончил так же, как предыдущая пара. И еще как женщина она знала, что Клод никогда не волнуется понапрасну. А сегодня он был более чем взволнован, даже позволил себе повысить голос. Почти кричал, выговаривая ей: — Ты слишком включена. В нам-шуб, в выплески, в этого Анатоля. Ты понимаешь, что ты дестабилизируешь их пару с Отто? И нашу тоже? Что ты очень рискуешь?! — Не передергивай, Клод. У тебя приступ ревности и только, — она постаралась быть невозмутимой и ироничной. — Ничего личного, просто передаю опыт. У Анатоля не хватает скорости произнести нам-шуб, которое мы создали. Вот оно, посмотри. Только посмотри. Оно великолепно по форме и содержанию, но хуже любой скороговорки. В нем живут всего две ноты, чтобы ограничивать выплеск не только ритмом, но и высотой звука. Отто почти научился горловой фонации. Если им вдвоем удастся расщепление голоса — нам-шуб создаст безупречный узор удержания! Останется только создать нан-шуб подчинения и мы сможем перенаправить энергию выплеска и открыть временно-пространственный переход, существование которого математически предсказал тот ученый на приеме. Забыла его имя. Мы фактически сможем перемещаться во времени и пространстве. — Лидия, твой энтузиазм похвален, но меня тревожит, что ты слишком много времени проводишь в зеркальном шлюзе. Это опасно. — Ну тут уж не моя вина. Раньше мы призывали выплески специальной нан-шуб и тратили на это силы и время, а теперь они все чаще и чаще появляются сами. Мы не можем упускать такие возможности. — Дождешься, что я применю административную силу и, как твой начальник, отправлю тебе в Нагорную на полугодовую стажировку. У Ривайена в Нагорной выплесков нет. — Что? Вообще? Почему? — Мэтр не использует нейроингибиторы? Он демон и питается выплесками? Они выбирают то место, которое им нравится? Откуда я знаю, милая! Лидия саркастично рассмеялась, но слова мужа задели за живое. По пути в зеркальный шлюз она продолжала с ним спорить: «Выплески — энергетические сгустки без облика и воли. Они ничего не могут выбирать. Но, как у каждого энергетического сгустка, у них есть полярность. Подвалы института переполнены слетевшими с катушек, а общежития — талантливыми детьми с высоким фактором дыхания. Одни с утра до вечера кричат и стонут на сломанном Ано, другие повторяют заученные строки многосложных глифов, пока не пересохнет в горле. Если представить, что «отбракованная» человеческая масса — отрицательный полюс, а вновь прибывшие — положительный, то частое появление выплесков в нашем зеркальном сегменте закономерно». Этот вывод, словно огромный кусок сумерек, в которых невозможно было разглядеть по какую сторону добра ты находишься, заставил Лидию поежиться, когда она входила в синий — промежуточный шлюз новой лаборатории более-менее шарообразный и герметичный. Может быть, Клод прав и надо передать проект кому-то другому? В шлюзе было тесновато, но размеры не имели особого значения, поскольку использовался сегмент только для перехода и служил буферной безопасной зоной. Именно в этой зоне ей навстречу из центра зеркального сегмента хлынул ледяной воздух, вынес Анатоля и Отто. Прежде чем Отто коснулся земли, Лидия успела его подхватить. В следующее мгновение кто-то зычно крикнул в динамиках: — Бригаду! За спиной засуетились — горячка сигнализации, звуков мобильников, дребезжание раскладывающихся носилок. Кислородная маска, укол. А Лидия все держала мальчика, боясь отпустить, гладила его стриженную под ноль голову у себя на коленях. Когда его наконец у нее отняли и положили на носилки, она обвела взглядом персонал, стены, Анатоля, остановилась на его обкусанных губах, как на меньшем из зол, спросила: — А с вами что, Анатоль? У вас кровь из ушей, и футболка… вас рвало? — В груди у Лидии распускались боль и ярость: кто разрешил им работать без ее присутствия? Как такое вообще могло произойти? Хотелось метать эти вопросы словно гранаты во всех присутствующих, но она не дала чувствам выхода, спрятала их за деловым тоном: — Вы что? Экспериментировали с нан-шуб удержания? Кто дал распоряжение? Лагос? — Нет, — не очень уверенно замотал головой Анатоль, явно что-то недоговаривая, — это была наша инициатива. — Идите приводите себя в порядок, вечером сделаете подробный доклад. Когда Отто закрыли в реанимобиле, Лидия едва себя сдержала, чтобы не побежать рядом, потому что знала — все решится в ближайшие десять-двадцать минут. Вместо этого она вернулась в свой кабинет, вызвала охрану, заставила писать рапорты, отправила докладную Лагосу и Клоду, только к вечеру позвонила в отделение экстренной медицины при институте: — Ну что там? — Наблюдалось полное отсутствие мозговой активности, сейчас пациент в искусственной коме. Жить будет. Дышать тоже. Только получив эту информацию, Лидия вызвала Анатоля на ковер: — Что произошло в зеркальном сердце? Тот смотрел на нее скорбными глазами: — Мы расщепили голоса. Все шло отлично. А потом Отто сбился с ритма, а выплеск бросился через зеркало в него. Отто стал похож на одержимого. Глупость конечно. Но так в кино снимают про одержимых демонами. Его ломало. Его… Я выдохнул запечатывающее нан-шуб, все как в прошлый раз, но оно сработало как-то наполовину. Непространство исчезло, а выплеск вроде бы нет. Я не знал, что делать дальше. Просто повесил в воздухе закрывающий глиф. Кажется, раза три. Просто делал хоть что-то. — Сейчас с Отто все хорошо, — Лидия встала из-за стола, подошла, сжала ладонями мальчишеское разбалансированное лицо, так, чтобы их глаза встретились, сказала сочно и убедительно: — Внутренних повреждений нет. Ты успел вовремя. — Но я не понимаю. Как так получилось, что нам-шуб не сработало? Оно же запечатывало выплеск в прошлый раз? И в позапрошлый! — Вы поспешили. Перепутали порядок горловых фонаций. Сбились с ритма. — Посмотрите записи! Все было идеально. — В любом случае, то, что нам известно о выплесках, по сути величина бесконечно малая по отношению к тому, что нам пока неизвестно. То, что работало вчера, может не сработать сегодня. А вы стали слишком самоуверенными. И я накажу того, кто вам позволил проводить эксперименты без моего аваля. Ты знаешь, как погибли ваши предшественники? В их животах, венах, легких, мозге нашли килограммы черного льда. Все что осталось от выплеска. Словно он попытался просочиться в них во время перехода из зазеркалья в Непространство. Ужасная была картина: мертвые тела, вздувшиеся животы, искаженные болью лица. Я не хочу, чтобы такое повторилось с вами. Ты меня понял? Рапорт засекречен, но я могу принести тебе копию. — Да, — понуро согласился Анатоль. Этот разговор был ему неприятен, но он от него не увиливал, хотя обсуждать вопросы жизни и смерти с таким хладнокровием он пока не умел. и в этом был весь Анатоль. Он принял покаянный вид, который, на удивление, показался Лидии естественным и милым. Промямлил: — Думаю… думаю мне нужно больше скорости, чтобы такого не повторилось. Ваши нейроингибиторы действительно помогают?

***

Был «влажный четверг», когда Сэм позвонил и сказал, что прилетает вечером. Голос у него был веселый, и Тоби понял, что его возвращение никак не связано с ЧП в зеркальном сердце лаборатории. Сэм про него даже не знает. Тобиас вынул из машинки постиранное белье, забросил его в сушилку, взял ключи от Peugeot 207 и отправился в аэропорт, чтобы сообщить Сэму обо всем при встрече. На словах. Прорвавшись сквозь злой пятичасовой трафик, он подрулил к самому выходу из зала прилета, заглох, снова завелся, нечаянно срыгнул выхлопом в выходящих из здания пассажиров первого класса, наконец припарковался и хлопнул дверцей, подсознательно привлекая к себе внимание Сэма, который показался на ступенях — одетый в легкий свитер, такой тонкий и красивый, что даже складки от перекинутой через плечо сумки казались произведением искусства. Сэм махнул ему рукой, словно разрывая невидимую паутину, которая в последнее время крепко связала его с Римини, заспешил навстречу. Широко улыбнулся — и треугольники теней под его скулами стали мягче, очертания губ задрожали ломаясь, темная вода глаз блеснула на средиземноморском солнце. Тоби сглотнул и приготовился говорить. После вшивание стигмы это было непросто: у него в глотке словно бы засел крючок, и каждое слово было как болезненный рывок лески. Во рту постоянно чувствовался привкус крови. Обо всем об этом Сэм не знал. Даже в Дыхании Тобиас прятал от него болезненные ощущения. То ли стеснялся показаться слабым, то ли не хотел, чтобы Сэм усомнился в своих действиях. Как поведет себя Сэм, когда узнает о сопутствующем ущербе от стигмы, Тобиас не знал. Пятьдесят на пятьдесят. Смотря какой из двух уживавшихся в Сэме характеров возьмет верх. Если это будет выносливый и чуткий Сэм. Тот, который мог выдержать горы психологического давления, пережить разочарования, встретить с достоинством любые угрозы и только становиться крепче, то узнав о побочке, он отбросит все дела, засядет за записи Ривайена, восстановленные Тобиасом по памяти. Ночи на пролет будет придумывать, как все исправить. Если это будет другой Сэм, ранимый, непредсказуемый и вспыльчивый, способный взвинтить себя до состояния белой ярости от одной неуместной мысли, одного неудачного выражения лица, тогда все может сложиться иначе. Как иначе, Тобиас не очень хотел знать. В любом случае боль была вполне терпимой, а кровоподтеки на горле легко было скрыть под бинтами и водолазкой, поэтому Тобиас считал, что лучшим решением будет подождать. Если уж заводить разговор о побочных эффектах искусственной стигмы, то позже. Потом. Когда-нибудь. Когда все утрясется с Отто. Когда брат Сэма перестанет быть причиной раздоров. А может быть, побочные эффекты со временем исчезнут сами собой. Тогда и говорить вообще будет не о чем.

***

— Привет! — Сэм забросил сумку на заднее сиденье, порадовавшись, что погода стоит отличная и можно возвращаться с открытым верхом, — Какие новости? — притянул Тобиаса к себе и с силой поцеловал, при всех, не стесняясь. Но как только синхронизация бросила их сознания в объятия друг друга, прошлась по телам теплой волной, Сэм ее разорвал. Может быть, потому что все еще хотел, чтобы его с Тоби разделяли слои кожи, пласты одежды, покровы недосказанности. А, может быть, это было из-за запаха. Где-то между воротником рубашки и нежным краем шеи у Тоби теперь вечно жил кисловатый аромат каких-то тибетских притирок. Сначала Сэму это нравилось. Но когда этот запах поселился в душе, в сауне, в тренировочном зале, стало раздражать. Удивительно сколько всего его в Тоби последнее время раздражало. Тобиас сглотнул ощущения от разрыва синхронизации, не дав Сэму заметить, насколько они были болезненными, и в нескольких скупых предложениях, почти не двигая губами, обрисовал нерадостную ситуацию, госпитализацию Отто, разгром в лаборатории. В глазах Сэма молнией проблеснуло потрясение, а лицо, которое Тоби изучал второй год пальцами, губами и языком, превратилось в непроницаемую маску. Сердце у Тобиаса сжалось. Пока Сэм устраивался на пассажирском сиденье, он попытался донести до него все свое сочувствие. И Сэм вроде бы оттаял, снова улыбнулся и сказал: — Соскучился по тебе, — а потом в его темных глазах-водоворотах вроде бы промелькнуло обратное: — Давай сразу в Институт. Отец же там? Больше Сэм не проронил ни слова, но его аккуратно подстриженные ногти нервно бегали по коже запястья всю дорогу до лаборатории.

***

Белый шлюз лаборатории впечатлял Сэма размерами, двери подчинялись командам с пульта управления, за которым, как львица в засаде, устроилась лаборантка с плечами метательницы дисков. Рядом просматривали записи два сотрудника, один — с ухоженными африканскими чертами, другой — с фигурой кулачного бойца. Сэм первым делом спросил у хранительницы пульта: — Можно посмотреть на место, где был выплеск? — и тут же собрал на себе настороженные взгляды двух мужчин. — Без сопровождающих не положено, — заученно отрапортовала «дискометательница», но тут переходный шлюз открылся и из него показалась тонкая, как проволока, коротковолосая женщина в форме Йорты, а за ней — Клод. Он кивнул сыну, без улыбки на лице сказал, обращаясь к женщине в форме: — Лора, это мой сын и его компаньон. Ты можешь их пропустить. Под мою ответственность. — Папа! Сэм развернулся к Клоду всем телом. В стылом свете белого сегмента поразился тому, как отец изменился за короткое время его отсутствия — лицо осунулось, в голосе слышится крайняя озабоченность, словно он всю эту неделю тащил на себе тяжкий груз исследовательского проекта, сложных переговоров, прожитых лет… — Проходите, я хочу, чтобы вы посмотрели на это свежим взглядом. В синхронизации. Это пригодиться при разработке нан-шуба.

***

Замкнутое пространство зеркального сегмента предстало перед Сэмом и Тобиасом по-разному. Едва Тобиас перешагнул высокий порог, волосы на его затылке попытались встать дыбом. Непонятная опасность почувствовалась кожей, из черного ящика его подсознания выскочили давно забытые детские запахи, образы, призраки давно погибших родителей, искусственная стигма под высоким воротом водолазки начала саднить и кровоточить. Чтобы справиться с соматикой, Тоби прислонился спиной к обводу шлюза и крепко сжал зубы. Начал считать: раз, два, три… Сэм же бесстрашно прошел вперед, овальное пространство ему показалось похожим на темный безлюдный выгоревший кинотеатр. Вместо зеркал — потеки, смутно напоминающие растекшийся темный мед, много разбитого стекла на полу. Осколки разбросаны, но некоторые висят в воздухе и до сих пор не подчиняются силе тяготения, словно застряли в паутине. — Ого! — Сэм подобрал почерневших осколок зеркала с налетом инея. От его оплавленных изгибов отразился мигающий свет тревожной сигнализации, а сам осколок лег в руку, как нож, начал подрагивать, будто находился одновременно здесь и не здесь, был сделан из страшных снов. — Я возьму? — зачарованно спросил Сэм отца. — Ринсвальд собирает зеркала. Тоби дернулся. Хотел сказать, что не нужно отдавать эту вещь ребенку. Смутное предчувствие резануло, словно песчинка, попавшая в глаз. Заставил себя разжать челюсти: — Зеркала не игрушки. Сэм ухмыльнулся у него в голове: — А это не тебе судить. Ринсвальд их обожает, — и перед мысленным взором Тобиаса появилась улица, большеротый угловатый мальчик с длинными вьющимися волосами цвета сажи, потом его коллекция зеркал. В тот момент, когда Сэм собирался показать что-то еще, что-то важное, подыскивал образы, чтобы сделать это поделикатнее, в их синхронизацию ворвался Клод: — Возьми конечно. Умственно отсталым нравятся блестящие вещи. — Папа! — рассердившись, что отец так бесцеремонно наклеивает на Ринсвальда ярлыки при Тобиасе, Сэм неловко дернул рукой, осколок изменил положение и взрезал кожу неровным острым краем. Сэм чертыхнулся, взглянул на то, как кровь смешивается с амальгамой, буркнул: — Я в туалет, — в коридоре, достав платок, который его с детства приучили носить в кармане, затянул его на порезе, который уже начал пульсировать, а осколок положил на место платка, почувствовал как через слои ткани кусок зеркала похолодил кожу.