О тонкостях парного дыхания на Ано

То, что много для нас значит, иногда причиняет нам боль. Эрин Моргенштерн

Отчий дом встретил Сэма пустотой и горем. Сэм включил свет везде, на кухне включил духовку, в зале — телевизор, чтобы обмануть себя и свое чувство горя. Бесполезно. Оно просочилась во все комнаты. На кухне в глаза бросилась в глаза оставленная на столе рабочая папка отца. Сэм машинально ее открыл. Прочитал незаконченный отчет о надежности новой формулы нейроингибиторов, законченный отчет о поставке реактивов для выявления фактора Ано, без всякого интереса пролистал приложения. Убрал папку с глаз долой, подумал: «Неужели от всех достижений человека остается только эта груда хлама?» — и его накрыло спазмом слез. Сэм поспешил к мойке, открыл кран, наклонился и начал жадно заглатывать холодную свежую воду, позволяя ей попадать в глаза, смывать с них горе. Включил кофемашину, достал чашку — на кромке осталась красная помады Лидии, и у Сэма снова все сжалось внутри. Значит, завтра на похоронах будет еще хуже. Сэм открыл шкафчик со стимуляторами, воровато сунул красный ингалятор в карман, предчувствуя, что он ему понадобится. Потянулся за вторым, в этот момент клацнула входная дверь. Сэм дернулся, на секунду ему показалось, что вернулся отец. Но это был всего лишь Тобиас. В черном костюме с синяками под глазами, он явно не спал уже много много часов. Усталость и ответственность за организацию похорон за эти несколько дней сделали его старше, выше, жестче. Надежнее. Сэм бросился навстречу, вжал в себя жилистое тело: — Наконец-то, — и только в горячих объятиях Тобиаса заметил, оказывается дрожал все это время. — На кладбище задержали с бумагами. Ты не представляешь, какая там бюрократия. Потом забегал в мэрию за свидетельствами о смерти. Они во внутреннем кармане. Отдать тебе сейчас? — Потом, — Сэм подышал Тоби в шею — сегодня на ней не было вонючих тибетских притирок, но был белый бинт и кожа под ним пахла свежестью и только немного солью. — Извини, что не смог тебя встретить. Извини, что на многое дал свое согласия не посоветовавшись с тобой. Давай я тебе все расскажу, — голос Тоби, который стал ниже и суше, едва заметно дрожал, и каким-то образом это зацепило Сэма глубже, чем любые соболезнования, любые утешения. — Прекрати извиняться, — прошептал он, — Ты до последнего был рядом с ними, а я — подвел. Как прошел остаток вечера Сэм плохо помнил. Кажется, они что-то ели, кажется Тобиас рассказывал о последних минутах отца и Лидии, кажется, снова пытался извиняться за то, что не зашел вслед за ними в зеркальное сердце лаборатории. Потом Сэм ходил вслед за Тоби по дому, смотрел, как тот расставляет по местам книги, собирает в одном месте разбросанную по всем комнатам одежду, моет скопившиеся в раковине чашки, перестилает кровати. Глубокой ночью, когда они наконец устроились вместе в большой отцовской спальне, Сэм потянулся и развязал бинт на Тобиной шее, увидел кровоточащую стигму, не понял: — Что это? Почему? Тобино объяснение о том, что нужно время на полное заживление, что он подбирает правильны мази, что раньше ему и говорить было больно, а теперь голосовые связки полностью восстановились, было сбивчивым, но странным образом Сэма успокаивало. «Если я погибну, как отец в зеркальном сердце, от меня останутся не отчеты. Останется стигма — мое творение, мое наследие, мое бессмертие», — грустно думал он снова и снова, проводя кончиками пальцев по бугристой коже на шее Тобиаса, почувствовав под кадыком сукровицу, порывисто слизнул ее языком, распробовал пот с привкусом железа и желание накатило на него волной. Сэм рыкнул: — Мне надо, — и перевернул Тобиаса на живот. Секс приглушил боль потери, и на похоронах Сэм держался с достоинством. Смотрел на три закрытых гроба, смотрел на чужих людей вокруг них, но горе туманило взгляд и мешало узнавать лица: единственное, которое врезалось в память, — лицо Ривайена. Оно вспыхнуло белым пятном между черными траурными пиджаками, шляпками и вуалями. Вспыхнуло и погасло. Сэм отвернулся и стал слушать прощальные речи. Никто не говорил «смерть» — все говорили «уход»; никто не говорил «напрасный риск», все говорили «несчастный случай». В ответ на приносимые соболезнования Сэм думал: «Лицемеры, лицемеры, лицемеры: все на самом деле счастливы, что не закрыты в этих гробах, что дышат, что живут». Хотелось огрызаться на всех, даже на Тоби. Но Сэм только царапал запястье так сильно, что кровь впиталась в манжету. По окончании церемонии все пожимали ему руку, он вынужденно пожимал в ответ, а сам подсознательно надеялся ощутить сильное рукопожатие отца, в последний раз — кожа к коже — почувствовать его узловатые цепкие пальцы, которые теперь превратятся в пепел, в удобрение, в ничто. Выйдя из кладбищенских ворот, опустошенный и злой, Сэм сунул носик ингалятора с нейроингибиторами в ноздрю и сделал короткий вдох, чтобы остановить охватившую его панику совершенной беспомощности оттого, что в неполные девятнадцать оказался вдруг во главе семьи с грузом обязательств. Обязательства звали его в Римини. Стрателли прислал сообщение, что состояние Ринсвальда стабильно, но главврач считает, и Стрателли с ним полностью согласен, что по крайней мере до нового года мальчика нужно оставить в искусственной коме. Маленький беспомощный Ринсвальд снова на больничной койке. Совсем один. Сэм хотел лететь немедленно, но его остановил звонок Лагоса, который напомнил ему совсем о других обязательствах: — Не мог бы зайти сегодня ко мне на беседу. Да-да, я буду у себя в кабинете. О чем беседа? О наследии твоего отца. Как после такого можно было отказать? Сэм попросил Тобиаса сдать уже купленные билеты и поехал в Институт. Лагос встретил его на пороге как дорого друга, снисходительно дал рассмотреть новую жилетку, затканную розами, и шейный платок с золотыми китами. Обхватил руку Сэма своей, мягкой и гладкой, с печаткой на пальце, было улыбнулся, но тут же спрятал великолепные зубы под скорбным изгибом губ, сказал: — Событие, конечно, произошло ужасное. Чудовищная несправедливость. Я, естественно, приношу тебе свои соболезнования. Проходи. — Властно тронул Сэма за плечо, словно стараясь затянуть его в свой мир. — Садись. Сэм устроился на стуле, а Лагос уселся в новое офисное кресло с удивительно высокой спинкой. «Трон», — подумал Сэм и приготовился слушать. — Мои чувства, — начал Лагос нараспев, — по поводу гибели твоего отца, — уточнил: — Героической гибели! Мало чем отличаются от твоих. Я потрясен. Я скорблю. Я негодую на судьбу. Но я здесь не для того, чтобы чувствовать, а для того, чтобы решать определенные задачи наилучшим способом. Поэтому давай попытаемся абстрагироваться от трагедии и сместить угол зрения. Я предлагаю тебе вместо того, чтобы придаваться непродуктивной скорби, выполнить свой долг перед родителем — закончить его исследования. Чтобы он там, на небесах, гордился своим сыном. Чтобы здесь, на бренной земле, его имя осталось в памяти поколений. Хочу сказать тебе нечто очень конфиденциальное. Последнее нан-шуб Клода показало нам путь к трансмутации выплесков. К возможности создавать из эфира нечто более значимое, чем просто булыжники, которыми занималась твоя мать. Нечто важное для всего человечества. Вполне возможно, трансмутировав выплеск, мы сможем понять как перемещаться в Непространстве на огромные расстояния. Вижу по твоим глазам, что тебя это заинтересовало! Если согласен, то я сегодня же утрясу с Советом все формальности. Во время всей этой тирады Сэм еле сдерживался, чтобы не поморщиться, настолько голос его визави звучал фальшиво и неестественно, но предложение о трансмутации его заинтересовало: — Последнее нан-шуб? Но в присланных мне файлах не было никакого нан-шуб. — Конечно не было. Это нормальная предосторожность. Файлы классифицированы как совершенно секретные. Пересмотреть записи без цензуры ты можешь завтра. У тебя будет допуск соответствующего уровня. У тебя и у Тобиаса. Только заполни бумаги для Йорты. Если, конечно, ты согласен продолжить проект. Внезапно голос Лагоса стал искренним: — Мне нужны твои способности, Сэмюэль. Здесь. В институте. За нам-шуб твоего отца — будущее. В твоем распоряжении все ресурсы. Завтра зеркальное сердце будет полностью восстановлено и я хочу, чтобы ты безотлагательно приступил к проекту. Пока нас не опередили наши американские друзья. Сэм дал согласие, заполнил бумаги, вышел из кабинета Лагоса, и был в чем-то даже тому благодарен. Новый провизор Института указал цель и дал в руки палку, чтобы уравновесить смерть славой. Но как же Ринсвальд? Сэм ущипнул себя за еще не зажившее запястье, чтобы перестать чувствовать обязанность вернуться в Римини так остро. Отправился сначала к капитану Йорты за допусками, потом сразу спустился в закрытый архив. Перед бронированной дверью остановился, позвонил Стрателли, объяснил, что пока не сможет приехать, послушал его успокаивающий шероховатый тенорок. Отложил телефон и мысли о Римини в сторону. Просидел в архиве до сумерек за записями видео и звуковых файлов из зеркального сегмента. Царапая запястье смотрел на последние минуты жизни отца. Слушал его Дыхание. Восхищался его силой. С потрясением узнал, что Клод не только усовершенствовал быстрое Ано с тройной горловой фонацией, но и использовал как основу для нан-шуб Glassena oridanta amitay, которое забраковала Лидия. Улыбнулся сквозь слезы: значит он не был совершенно бесполезен. Сделал копии с файлов, сделал об этом отметку в регистрационном журнале. Придя домой, разбил Glassen-у на аудио- и видео дорожки, чтобы проанализировать. Понял, почему Лидия не стала ее использовать: мощность, сложность и прочность придал Glassen-е отец, усилив изначально слабое нан-шуб стигмой, горловой фонацией и двенадцатью интервалами, которые акцентировали смысл. Великолепно. Ново. Достаточно, чтобы отбросить SCP-121-246-V и закрыть ему путь, но не достаточно, чтобы его подчинить, когда он снова появится. А он появится. Сэм это чувствовал, а значит, знал. Решил усовершенствовать Glassen-у. Начать с преобразования модуляций. Записал себя на цифру — прослушал. Чего-то не хватало. Но чего именно ухо Сэма не улавливала. У Тоби слух лучше. Надо проиграть ему записи. Только Сэм об этом подумал, как Тобиас открыл дверь своим ключом, позвал с кухни: — Сэм, я дома!

***

Когда Сэм спустился, Тобиас закончил раскладывать на столе японскую еду, разломил палочки: — Поешь, — изменился в лице, когда увидел в кулаке у Сэма красный ингалятор из шкафчика с коктейлями нейроингибиторов, но остановить не успел. Сэм приставил ингалятор к ноздре, впрыснул наркотик и посмотрел на Тобиаса темным взглядом глаз-дыр, в которых застыл вызов: — Знаю. Знаю, что отец этого не одобрял. Но мне нужны силы и нужно вдохновение. Лагос хочет, чтобы я закончил проект с выплесками, и тут я впервые его поддерживаю. Когда ты потерял мать, ты был мал и беспомощен. Ты не мог продолжить ее дело. Но сейчас все изменилось. Вместе мы обуздаем то, что убило наших родителей. Мы им должны хотя бы это. Тобиас молчал с бешено колотящимся сердцем и не разделял одержимость Сэма запоздалым геройством, которое не сможет никого вернуть, но сумеет погубить многих. За словами Сэма слышал чаичьи всхлипы Анатоля, рычание Клода, игольчатые придыхания Лидии. Стоил ли выплеск этих жертв? Стоит ли погоня за ним новых? Сэм не обратил внимание на молчание партнера, заглатывая роллы почти не жуя, сунул Тобиасу под руку тачпад, открыл только что записанный файл: — Вот. Я уже начал, — нажал на «play», но тут же сообразил, что зря это сделал. Тоби вместо того, чтобы похвалить за преобразованные модуляции, начал их исправлять, аккуратно сводя идею Сэма на нет, возвращая Glassena ее первоначальное звучание. У него получилось так похоже на Клода, что Сэм вспылил: — Замолчи! Все, что я вижу перед собой, когда ты так говоришь — это труп моего отца. Ты в точности воспроизводишь его идею. Она его не спасла! Нам нужно идти дальше! Усилить это, переписать заново. Тобиас услышал в крике Сэма не злость, а острую тоску. Попытался его урезонить: — Они не хотели, чтобы кто-то шел дальше. — С чего ты это взял? На записях нет ничего похожего. Тобиас слышал собственными ушами, как Лидия крикнула: "Запечатай! Чтобы это была последняя жертва." А Клод ответил: "Уже!" Но куда делись эти слова на записях? Не ослышался же он? Тобиас потеребил стигму, словно спрашивая у нее ответа. Та пульсировала. Уговаривала разделять с Сэмом наркотическое воодушевление. Обещала, что если он затеет разлад, да еще в такой неподходящий момент, то это приведет только к боли. И Тобиас подчинился стигме, а не последней воле Лидии. Подумал: в этом есть смысл. У каждого героя, даже запоздалого, должно быть свое орудие. В конце концов, где бы был Артур без Экскалибура? И где был бы Тобиас без стигмы? Если Сэм чувствует, что он должен закончить начатое Клодом, то и он, Тобиас, должен чувствовать тоже самое. Стать его орудием. Найти недостающее и исправить неправильное. Потому что выплески убили их родителей. Потому что они родились в один день. Потому что они созданы дополнять друг друга в Дыхании. Потому что объединить и разделить их может только смерть. И сразу на душе стало спокойно. Тобиас кивнул: — Ни с чего. Иди спать и дай мне немного времени. До утра. Когда Сэм поднялся в свою комнату, Тобиас вышел к фламбояну. Пару раз провел рукой по грозовому шраму на коре. От соприкосновения с деревом в нем забрезжила искра вдохновения. Он вернулся в комнату. Надел гарнитуры, включил звукоряд. Расслабил спину, закрыл глаза, вошел в разноголосицу шумов и криков, как камень в воду. Стал вслушиваться в слова и царапающие паузы, включал запись снова и снова, вычленял из потока полутона, четвертьтона, диссонанты, колыхание воздуха. Набивал в телефон все новые и новые варианты соединения паучьих букв Ано. Перечитал. Все получалось не то и не так. Чем дольше он искал, как усилить нан-шуб, тем сильнее боялся его будущей силы. Понимание этого отозвалось ноющей пульсацией в горле. К середине ночи вдохновение сменилось бессилием. Тобиас скептически скривил губы. Потрогал повязку — влажная. Отправился ее поменять и заодно ополоснуть лицо. На ходу размотал промокший бинт, с порога размашисто кинул его через пол-ванной в корзину за раковиной. Открыл встроенную в зеркало аптечку, чтобы достать новый. Заметил, что неосторожно мазнул кровью по отражающей поверхности одной из створок. Растер красное ладонью, и вдруг в разводах ему почудилась сложная вязь нан-шуб, которую он никогда еще не видел. Тобиас сощурил глаза, представил вязь в виде трехмерной структуры алфавита Ано. Прочитал: «Замыкающий зло». По крайней мере так он назвал бы переплетающиеся, врастающие друг в друга контуры. Тобиас перебинтовал горло, поспешил назад к рабочему столу, несколькими росчерками пальца зарисовал увиденное за разводами крови. Выдохнул открывающий глиф, вслед за ним попробовал произнести новое нан-шуб, по крайней мере так, как он ее понял: «Из холодной тьмы, из горящей травы, из света луны в звено, в зерно». Непространство накрыло стол колпаком холода и черноты, замерло в ожидании. Тоби поспешно произнес закрывающий глиф. В комнате снова загорелся свет и стало легко дышать. «Замыкающий зло» на проверку оказалось совсем не контролирующей нан-шуб. Был чем-то другим, интересным, но пока не актуальным. Не такого ждал от него Сэм. Тобиас снова включил запись Glassena oridanta amitay. Снова стал прокручивать голос Клода. «Разъединяю тьму на свет и не свет». Наконец ощутил, как натянулись не замеченные им до этого связи между интонациями, превратились в двенадцать микрохроматических интервалов. От каждого интервала в воображении Тобиаса обвисал дополнительная прочная но как бы оборванная ниточка, которую так и хотелось связать с чем-то еще. С тринадцатым интервалом! Тобиас взял ручку, зарисовал нан-шуб, сначала правильно, потом с разрывами вязи в тех местах, где он представлял оборванные нити. Потом на новом листе соединил разрывы так, чтобы появился узел. Теперь в нан-шуб был незаметно вписан добавочный смысл и при желании его можно было сказать на Ано иначе. Тобиас записал на цифру получившееся: «Аз единяю в тьму свет и не свет». Проиграл запись. Новое звучание нам-шуб впечатления не производило и ловушка смысла не угадывалась, но Тобиас не расстроился — это всего лишь памятка на будущее.

***

Сэм крепко спал на кровати отца, подсунув руки под щеку, как ребенок. Тобиас повалился рядом, совершенно измученный, во рту саднило, горло першило после многократных повторений, но он был доволен. Орудие выполнило свою работу. Положил голову на подушку рядом с головой Сэма, а руку ему на плечо. Закрыл глаза. Завтра он отшлифует звучание и голосом заставит работать нам-шуб, порадует Сэма странным и злым Ано, таким быстрым и могущественным, что оно сумеет не просто отразить любую силу обратно в то, что ее применило, но и заставит это что-то подчиняться.